Глава 19
Моя птичка быстро летела сквозь бурю. Ветер подгонял меня в спину, и я почти не заметила, как Ниссэй остался далеко позади; останцы Леса Песчаных Игл и река Чанги размывались до тех пор, пока пейзаж не стал напоминать поблекшие пятна краски.
Я сосредоточилась на полосе деревьев, выраставшей впереди, – лес, в котором мы с Чонгуком провели последние несколько дней перед тем, как отправиться в то проклятое место, Забытые острова Лапзура. Он выглядел совсем иначе на пороге зимы. Не так давно эти деревья были наряжены в листву цвета зеленейшего нефрита. Теперь же лес полыхал желтым, да так ярко, что у меня заслезились глаза.
Хоть у меня и затекли ноги от долгого сидения в седле, а горло пересохло от недостатка воды, отдыхать было не время. Я могла думать лишь о том, что Чонгук где-то рядом – гораздо ближе, чем в последние недели.
Зайдя глубже в лес, я последовала за птичкой в долину деревьев с сухими золотыми листьями и пепельными стволами. Солнце постепенно садилось на западе, вытягивая краски из окружающего мира.
Воздух стал прохладнее. Я была все ближе к Лапзуру. Моя тканевая птичка вела нас на юг, но что-то подталкивало меня на восток – в сторону Забытых островов.
Не что-то. Я.
Демон внутри меня заменил голоса призраков. В отличие от них, ее голос, такой ласковый и притягательный, просачивался прямиком в мои мысли.
«Зачем тратить время на встречу с чародеем? – спросила она. – Ваше воссоединение принесет только боль, когда тебе придется его покинуть. Лучше сразу поехать в Лапзур. Ты уже так близко! Как только ты станешь стражем островов, то сможешь позвать туда чародея – вы снова будете вместе».
Когда я проигнорировала ее, она попробовала зайти с другой стороны:
«Бандур слаб, – ее слова искушали меня, как шелк, который слишком мягок, чтобы к нему не прикоснуться. – У тебя есть платья Аманы. Ты могущественнее его».
«Подумай об этом, Джису».
Когда демон назвал меня настоящим именем, я порывисто вдохнула и попыталась забыть, что она сказала. Но ее яд задел мои уши – ласковый, как поцелуй. Перспектива, которую она нарисовала, не давала мне покоя, задерживаясь в мыслях даже после того, как она замолчала. Это значило, что она более опасна, чем призраки или Бандур. Мне было все труднее отличить ее мысли от своих, увидеть разницу между тем, чего хотела я, и чего она.
Пока я витала в своих мыслях, тканевая птичка исчезла где-то под сенью деревьев, и моя лошадь устало фыркнула. Я спешилась, чтобы дать ей отдохнуть, и свистом позвала птицу.
Странно, куда она подевалась?
Я снова свистнула, как вдруг мой рукав зацепила стрела, а лошадь, запаниковав, ускакала.
Мое сердце пронзил ужас.
«Солдаты».
На их шлемах покачивались темно-зеленые плюмажи, ярко выделявшиеся на фоне серой брони, лошадей и их каменных лиц.
Люди шаньсэня.
– Демоново дыхание, – выругалась я.
Сзади раздался сигнал к новой атаке, и этого предупреждения хватило, чтобы я побежала со всех ног.
Высоко над деревьями пролетел новый залп стрел и устремился в мою сторону. На сей раз их древки были объяты пламенем.
Меня обдало волной жара, и от влажной земли в сантиметре от моих пяток с шипением повалил пар. Я мчала по лесу, лавируя между плотно скучившимися деревьями. Но лошадей или стрелы солдат мне было не перегнать.
А вот моему ковру – вполне.
– Лети! – закричала я, доставая его из мешочка. – Лети!
Ковер все равно вяло висел в моих руках. В порыве отчаяния я сердито взяла его за края и дернула за одну из кисточек. Амулет нагрелся у меня на груди.
– Лети! – снова приказала я. На этот раз мой голос прозвучал низко и гортанно. Я едва его узнала.
Я запрыгнула на ковер, и он полетел вперед.
Не успела я высоко подняться, как на меня упала сеть. Крупные и прочные веревки впились мне в кожу, и ковер нырнул вниз. Как только он опустился на землю, я рванула вперед, пытаясь вырваться на свободу.
Кто-то пнул меня ботинком, заставляя лечь обратно.
– Попалась! – крикнул какой-то мужчина. Затем достал меч и прижал плоской стороной к моей спине. – Не двигайся.
Меня держали двое солдат, пока остальные поднимали сеть.
Я лежала на животе, сердце бешено колотилось, колени терлись о ковер. В рот набилась земля, к губам прилипла грязь. Внутри меня набухла ярость. Вены на шее пульсировали, щеки раскраснелись, кровь забурлила от прилива жара.
«Как они смеют!» – разъяренно вопил голос внутри меня.
Я была с ним согласна. Стоило мне крутануть запястьем или сверкнуть глазами, и они все, извиваясь, упали бы на землю. От людей шаньсэня ничего бы не осталось.
«Сделай это, – промурлыкал монстр. – Пусть подойдут ближе. Пусть прикоснутся ко мне. Я сожгу их живьем».
«Покажи им свою силу, Сентурна».
Я так быстро поднялась на колени, что почти не заметила, как лезвие царапнуло мою кожу. По руке потекла кровь, пятная края порванной ткани. В глазах запылал гнев.
Солдаты ахнули.
– Д-д-демон!
После этого они накинулись на меня с большим рвением и отчаянием, чем раньше. «Я еще не демон, – напомнила я себе. – Я по-прежнему состою из плоти и крови». Уклонившись в сторону от их мечей, я удивилась собственной ловкости.
По мне рябящей волной прошел холод, и моя кожа затвердела, подобно крепкой броне. С каждым нанесенным по мне ударом она уплотнялась.
Я подняла чей-то выпавший меч и заколола схватившего меня мужчину. Затем развернулась и замахнулась на следующего, который пытался подкрасться ко мне сзади. Но тут он оцепенел и упал вперед со стрелой в шее. То же произошло с двумя другими солдатами – стрелы торчали из их груди и спины, как из игольницы.
Я так увлеклась поиском того, кто мне помог, что не заметила двух солдат, обходивших меня с разных сторон. Один обхватил меня за шею, пытаясь удушить, а другой взял за руки и крутил их, пока я не выпустила меч.
Мой нагревшийся амулет показался из складок халата.
Я сосредоточилась, пытаясь получить доступ к пульсирующей во мне силе. Но платья отказывались отвечать на зов, пока в моей груди бушевал и набухал демон. Легкие сдавило, воздух заканчивался. Я зацарапала руку мужчины. По моим жилам потекло пламя, готовое вылиться наружу, если я позволю.
Я позволила.
В порыве, который удивил своей силой даже меня, я откинула мужчин на несколько метров от себя.
Затем подобрала ковер. Он был разодран в клочья и превратился в потрепанный клубок узлов, которые я лишь смутно помнила, как завязывала. Я взяла его под мышку и побежала.
«Сюда, Сентурна. Через деревья».
На востоке маняще мерцал океан. Но на востоке также находился Лапзур, так что я проигнорировала голос и пошла в противоположную сторону. Я не могла отличить юг от востока или запада.
Люди шаньсэня последовали за мной. Я съехала на листьях по склону и спряталась под каменным выступом.
Мужчины прошли мимо.
Я подождала, пока шорох их одежды и лязг оружия исчезнет где-то в глубине леса. Затем, вздохнув, осела на землю и прислонилась к дереву. Наконец-то я была в безопасности.
На мое плечо упал листик. Когда я смахнула его, еще один приземлился на мою ладонь. Я присмотрелась к нему, и его сердцевидная форма показалась мне очень знакомой.
– Тополь, – выдохнула я.
Меня охватила радость, и, повернувшись, я уставилась на бесконечную тополиную рощу, как вдруг...
Кто-то схватил меня. Мужчина в темно-желтом плаще, с почти опустевшим колчаном на спине и тонким ореховым посохом в левой руке. Мужчина, который помешал нападению солдат шаньсэня.
Он так крепко прижал меня к себе, что я почувствовала его дыхание в волосах. Я опустила руку к ножницам, по-прежнему висевшим на моем поясе.
– Они ушли, – прошептал он. – Все чисто.
Я вырвалась из его хватки и выставила ножницы. Его глаза округлились, и он попятился, поднимая руки в знак того, что не собирается причинять мне вред.
Его пятки врезались в ствол тополя, и белоснежные бутоны, подобно снегу, посыпались на его черные волосы. Помимо одежды и посоха, который он уронил, мужчина ничем не отличался от солдат. Он мог быть одним из людей Литыка, отправленным привести меня обратно в Зимний дворец. И все же...
– Джису? Джису, это я.
Я не опустила ножницы. Мир вокруг меня выглядел немного размытым из-за того, что меня пытались удушить. Мои руки все еще пульсировали от силы.
– Это я, – ласково повторил мужчина. Его пронзительный взгляд вызвал во мне странные чувства, но не неприятные. Он протянул ко мне руки, и его прикосновение показалось мне до боли знакомым.
«Чонгук?»
Я так долго мечтала о нашей встрече, и вот он передо мной. Но мой ли это Чонгук? Или иллюзия, которой решил помучить меня Бандур?
Я не знала наверняка.
Мои руки дрожали. Когда я выдохнула, в морозный воздух завитком поднялся пар. Я окинула Чонгука изучающим взглядом. Его лицо выглядело напряженным: губы поджаты, брови сведены к переносице.
– Ты меня не узнаешь? – прошептал он. В его ясных голубых глазах промелькнула обида. – Джису...
Джису.
Даже собственное имя прозвучало для меня странно – не так, как прежде.
Я сжала амулет на груди, ныне прохладный и сияющий от серебристых слез луны. Он успокаивал меня.
Набравшись решимости, я протянула руку и коснулась его щеки. Медленно провела пальцами по контуру лица, задевая густые брови и уголок глаза.
Окончательно меня убедил их цвет – голубой, как море у моего дома. Ни один призрак не мог его повторить.
Я опустилась к его нетерпеливо поджатым губам, а затем погладила нос и маленькую горбинку на некогда сломанной переносице.
– Ты так и не рассказал, что произошло с твоим носом.
Беспокойство на его лице прогнала знакомая улыбка, и в глазах сверкнул намек на надежду.
– Его сломал солдат, когда мне было семь или восемь, – ответил Чонгук. – Он целился в зубы, но был настолько пьян, что промахнулся. Сказал, что у меня слишком самодовольная улыбка для такой малявки.
Лед вокруг моего сердца растаял, и я закинула руки ему на плечи.
– Чонгук... Ты нашел меня.
Его взгляд смягчился от облегчения, а плечи, которые были напряжены так, словно несли на себе всю тяжесть мира, расслабились.
– Я везде тебя найду, ситара.
Ситара.
На староаландийском это значило «ягненок». Но на языке, который я никогда не учила, – нечто совсем другое.
– Блистательная, – прошептала я. На нельронатском, родном языке Чонгука, это значило «блистательная».
Он наклонился поцеловать меня, но я остановила его, прижав руку к груди. Сперва мне хотелось его рассмотреть. Его подбородок оброс короткой черной щетиной, которой я ни разу не видела за время долгих месяцев нашего путешествия. Чонгук тоже принялся меня разглядывать, смахивая пальцем грязь с моих щек. Затем провел линию от моих скул к плечам и цепочке с амулетом.
На его лице воевали эмоции, словно он не знал, радоваться ему нашей встрече или грустить из-за состояния, в котором он меня нашел. И все же радость победила, и он меня поцеловал.
Я подняла его руку к своей щеке. Несмотря на мороз, его пальцы оставались теплыми.
– Прости, что соврала тебе. Иначе бы ты не ушел. Император приказал бы тебя убить...
– Я знаю, почему ты так поступила, – перебил Чонгук. – У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, и я понимаю. – Он взял меня за руки. – Просто не делай так больше.
– Не буду.
– Славно.
Его пальцы опустились с моей щеки к подбородку и приподняли его, чтобы я взглянула ему в глаза. Если холод моей кожи и испугал его, Чонгук этого не показал.
Он так ласково поцеловал меня, что вся любовь, которую я испытывала к нему, потоком вернулась обратно. Я жадно, чуть ли не отчаянно ответила на поцелуй, приоткрывая его губы языком и впиваясь пальцами в спину, чтобы он встал ближе ко мне.
Чонгук отстранился первым.
– У нас еще будет на это время в будущем, – сказал он с озорными нотками в голосе.
Но его кривоватая ухмылка исчезла, когда я не улыбнулась в ответ.
Между нами оставалось слишком много недосказанностей.
– Я много дней тебя искал, бродя по Турским горам, – продолжил Чонгук. – А затем ястреб сообщил мне, что заметил тебя.
Я наклонила голову набок.
– Ты по-прежнему можешь общаться с ястребами?
– После многих веков в теле одного из них я все еще понимаю их щебет.
Я не могла понять, шутит он или говорит всерьез. Возможно, и то и другое.
Я показала на его посох на земле. Чонгук однажды сказал мне, что у орехов есть волшебные свойства, так что посох наверняка был не простой.
– А это для чего? Я никогда не видела, чтобы ты ходил с посохом.
– Он помогает мне сосредотачивать мою магию, – ответил он, поднимая посох с земли. – Нынче очень полезная штука для заклинаний.
Набалдашник посоха был грубо вырезан в форме ястреба. Вполне под стать Чонгуку.
– До храма совсем близко, – сказал он. – Нужно идти, пока за тобой не явились новые солдаты. И за мной.
Должно быть, Чонгук заметил, как я напряглась, поскольку добавил веселым тоном:
– Если поспешим, то как раз успеем к ужину. Как для храма, о котором все забыли сотни лет назад, они готовят весьма неплохую еду.
В ответ на эту фразу его живот заурчал, а вот мой никак не отреагировал. Я тихо посмеялась, но все равно замешкалась.
– Почему все пытаются подкупить меня едой? Ты, мастер Минхек, Арин...
– Майя, которую я знаю, никогда не отказывается от вкусной еды.
Как бы он ни пытался ее скрыть, я услышала озабоченность в его голосе.
– Я все та же Джису. – По крайней мере, я надеялась, что это правда. Сама я уже ничего не знала наверняка. – Но я не могу пойти с тобой в храм. Мне нужно быть в Лапзуре через неделю.
– Лапзур находится по другую сторону Турских гор, – мягко заметил Чонгук. – Храм как раз по пути. Позволь мастеру Цыжину помочь тебе. А если он не сможет, я отправлюсь с тобой в Лапзур.
Взглянув в его глаза, я увидела отражение своих алых и прикрыла лицо. А ведь я даже не злилась; впервые за много недель я чувствовала себя счастливой! Так почему мои глаза изменили цвет?
– Я... не могу...
Чонгук взял мои руки и отвел их от лица.
– Теперь, когда я снова нашел тебя, Джису, я уже никогда тебя не отпущу. Я буду с тобой, пока пламя солнца не заледенеет и лунный свет не погаснет. И пока время не затмит звезды.
– С нашей последней встречи ты стал настоящим поэтом, – мягко произнесла я.
Выражение лица Чонгука не изменилось.
– Я знаю, что ты поступила бы так же для меня.
После того, как я увидела его вновь, почувствовала его руки, его теплое дыхание на своей коже, моя решимость покачнулась.
– Как мастер Цыжин может мне помочь?
– Бандур когда-то был чародеем. А мастер Цыжин знает о клятве больше всех в мире. Возможно, он найдет способ освободить тебя от обета.
Я нахмурилась.
– Почему он в храме нищего бога?
– Наньдунь не самый почитаемый из аландийских божеств, это так, но один из самых главных. Он проявил сострадание к тем, кого ему приказали покарать, и отказался от своего божественного статуса, став нищим, – самым бедным из людей. Он раздал полосы своей золотой кожи людям и стал человеком из плоти и крови, почти смертным. Когда наступили засуха и голод, Наньдунь превратился в реку Цзинань; его кровь стала водой, чтобы оросить земли под посевы, а кости – рыбой, чтобы накормить голодных аландийцев.
– Никогда не слышала такой интерпретации легенды о Наньдуне, – задумчиво ответила я. – Зачастую его выставляют дураком.
– В глазах других богов он, наверное, дурак. Но нас учили по-другому: говорят, что последователи Наньдуня были первыми, кого коснулась магия. Чтобы контролировать алчность и тягу к власти, которая возникла с годами у некоторых его учеников, он придумал клятву – таким образом Наньдунь закрыл доступ к магии тем, кто нарушил бы естественный порядок мира и стал бы сильнее, чем боги.
– Он создал клятву? – изумилась я.
– Происхождение магии нам неизвестно, – ответил Чонгук. – Легенда меняется в зависимости от того, у кого о ней спрашиваешь. Но мастер Цыжин последователь учения Наньдуня и хранитель множества загадок магии. – Он выдержал паузу. – А также наставник Бандура.
Во мне загорелась надежда.
– Наставник?
Чонгук кивнул и протянул мне руку.
– Пойдем, познакомишься с ним.
«Мне уже никто не поможет, – подумала я, глядя на мерцающую на востоке воду. В той стороне, за дымкой, меня ждал Лапзур. – Я уже выиграла столько времени у Бандура, сколько могла».
Но если этот мастер Цыжин действительно был учителем Бандура, возможно, у меня есть шанс. Возможно, у нас есть надежда.
Возможно.
Смеркалось. Амана сматывала нити дня и разматывала на небе тень и лунный свет. Моя тканевая птичка вернулась – она перелетала с дерева на дерево, шелестя между листьев, а затем приземлилась на мою ладонь. Я погладила ее по мягкой головке и вздохнула. Быть может, ее возвращение было предвестником хороших новостей в будущем.
Несмотря на доводы рассудка, я взяла протянутую руку Чонгука.
– Ладно, я пойду. Но только на один день.