Пас навсегда

Утро третьего испытания выдалось именно таким, каким его боялись больше всего - обманчиво мирным. Солнце, словно решив поиздеваться над всеобщим напряжением, заливало Хогвартс мягким, почти ласковым светом. Лёгкий ветерок шевелил флаги над стадионом, где уже возвышались тёмные стены исполинского лабиринта. С трибун доносился гул - зрители занимали места, смеялись, обменивались ставками и предвкушали зрелище. И только те, кто знал Гарри Поттера лично, не могли разделить этого легкомысленного веселья.

Эмма Блэквуд сидела на скамье в раздевалке гриффиндорской команды, хотя в этом году команда не имела к Турниру никакого отношения. Просто это было место, где она привыкла справляться с предстартовым волнением. Она крутила в пальцах перчатку - старую, потёртую, ту самую, в которой играла свой первый матч на третьем курсе, - и пыталась унять дрожь в руках. Получалось плохо.

Рядом сидел Джордж. Он не говорил, не шутил, не пытался разрядить обстановку своим обычным способом. Просто сидел, привалившись плечом к её плечу, и его молчаливое присутствие сейчас помогало больше любых слов.

- Они уже начали, - тихо произнесла Эмма, хотя снаружи не доносилось ни звука, кроме ветра и далёкого гула трибун.

- Да, - отозвался Джордж. - Гарри знает, что делать. Он справится.

- Ты правда в это веришь?

Джордж помолчал, потом повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза:

- Я верю в то, что он выживет. Он всегда выживает. А мы должны быть здесь, когда он выйдет.

Эмма кивнула и сжала перчатку в кулаке. Они просидели так ещё час, может, больше. Время тянулось неестественно медленно, словно патока, и каждый новый порыв ветра заставлял сердце сжиматься.

Фред, который время от времени выходил наружу «на разведку», вернулся в четвёртый раз с напряжённым лицом:

- Лабиринт молчит. Судьи тоже какие-то дёрганые. Мне это не нравится.

- Может, пойти к трибунам? - предложила Эмма.

- Мама там с Джинни, они держатся, - ответил Фред. - Но я лучше здесь. Рядом с вами. На случай, если что.

«Если что». Никто не уточнял, что именно. Все понимали без слов.

А потом всё случилось.

Они услышали крики. Не те крики, какими зрители приветствуют победителя, - другие. Срывающиеся, полные ужаса, пронзительные. Эмма вскочила на ноги раньше, чем осознала, что делает. Джордж и Фред одновременно рванулись к выходу. Они выбежали наружу и увидели, как к лабиринту со всех сторон бегут люди - судьи, преподаватели, колдомедики. В воздухе висела пыль, словно от магического взрыва. А потом толпа расступилась, и они увидели Гарри.

Он стоял на коленях, прижимая к себе неподвижное тело. Лицо Гарри было залито слезами и грязью, очки сбились набок, но он не замечал ничего вокруг. А рядом с ним, на примятой траве, лежал Седрик Диггори. Его глаза были открыты и смотрели в небо, но в них уже не было жизни.

Эмма остановилась как вкопанная. Она смотрела на Седрика - того самого Седрика, который каких-то полгода назад так легко и по-дружески пригласил её на Святочный бал, который улыбался ей в Большом зале, который хвалил её подачи на матчах и всегда находил доброе слово для каждого. Он лежал на траве, и его серая мантия чемпиона была испачкана кровью и землёй.

- Нет, - прошептала Эмма. - Нет, нет, нет...

Она не помнила, как оказалась рядом. Кажется, она бежала. Кажется, кто-то кричал её имя. Но всё, что она видела, - это неподвижное лицо Седрика и Гарри, который рыдал, не в силах выпустить тело друга из рук. Кто-то из взрослых пытался оттащить Гарри, но тот не отпускал. Амос Диггори, отец Седрика, пробился сквозь толпу и закричал - страшным, нечеловеческим голосом, от которого у Эммы кровь застыла в жилах.

А потом мир завертелся. Дамблдор, Макгонагалл, Снейп - все они оказались на поле. Кто-то уводил Гарри, кто-то накрывал тело Седрика плащом. Толпа гудела, кричала, плакала. Эмма стояла, прижав ладони ко рту, и слёзы текли по её щекам, а она даже не чувствовала их.

- Эмма! - Чьи-то руки обхватили её за плечи. - Эмма, посмотри на меня. Посмотри.

Она с трудом сфокусировала взгляд. Джордж. Его лицо было белым, в глазах стоял ужас, но он говорил с ней - спокойно, настойчиво, пытаясь пробиться сквозь оцепенение.

- Ты слышишь меня? - спрашивал он. - Слышишь? Давай отойдём отсюда. Тебе нельзя на это смотреть. Идём.

- Я... - её голос сорвался. - Он был моим другом, Джордж. Он танцевал со мной на балу, он...

- Я знаю. Я знаю. - Джордж притянул её к себе, заслоняя от того страшного, что происходило на поле. Её лицо уткнулось в его плечо, и она наконец разрыдалась - громко, содрогаясь всем телом, вцепившись в его мантию так, словно он был единственным якорем в этом кошмаре. Он держал её крепко, не давая упасть, и, кажется, сам едва сдерживал слёзы.

Фред стоял рядом, не вмешиваясь, но его лицо было мрачнее тучи. Он смотрел на то, что осталось от лабиринта, и его пальцы сжимали палочку с такой силой, что побелели костяшки.

Остаток вечера прошёл как в тумане. Гарри унёс с собой что-то страшное - он твердил о том, что Волдеморт вернулся, что Седрика убили по его приказу, что Кубок был порталом. Кто-то верил, кто-то нет. Министерство, как выяснилось позже, предпочло закрыть глаза. Но для тех, кто был на поле в тот день, истина была очевидна. Что-то сломалось. Что-то страшное вернулось в мир.

Поздним вечером Эмма сидела на подоконнике в гриффиндорской гостиной, закутавшись в плед. Свечи почти догорели. Студенты разбрелись по спальням, но никто не спал - из-за дверей доносились приглушённые голоса, шёпот, иногда плач. Джордж сидел на полу рядом с подоконником, спиной к стене, и молчал. Его рука лежала на колене Эммы - он не убрал её с тех пор, как они пришли сюда, и она не просила убирать. Фред устроился в кресле напротив и бездумно вертел в пальцах незажжённую хлопушку, которую так и не успел отдать Гарри.

- Завтра похороны, - тихо сказала Эмма. Голос её звучал глухо и безжизненно.

- Мы будем там, - ответил Джордж.

- Я знаю. Просто... как мы теперь? Как будто жить дальше, зная, что это всё правда? Что он вернулся?

Никто не ответил. Да и не нужно было.

На следующий день в Большом зале состоялась прощальная церемония. Традиционно выпускников провожали радостными речами и разноцветными флагами факультетов, но теперь зал был задрапирован чёрным. Вместо золотых тарелок на столах стояли белые лилии. Студенты и преподаватели сидели в гробовой тишине, и даже вечно шумные призраки замка притихли, уважая момент.

Дамблдор говорил о Седрике - о его доброте, честности, верности. О том, что он был настоящим чемпионом не потому, что победил в Турнире, а потому, что выбрал правильный путь, даже когда это было трудно. Эмма слушала, сжимая край мантии так, что пальцы побелели. Джинни, сидевшая рядом, тихо плакала, и Эмма взяла её за руку. По другую сторону от неё сидел Джордж, прямой как струна, и смотрел на гроб, покрытый флагом Хаффлпаффа. Его челюсти были сжаты, и Эмма знала: он злится. Не на кого-то конкретно - на несправедливость, на жестокость мира, на то, что ничего нельзя было сделать.

После речи Дамблдора студенты по очереди выходили прощаться. Эмма, проходя мимо гроба, задержалась на мгновение. Она не знала, что говорят в такие моменты. «Прощай» казалось слишком простым. «Спасибо» - слишком личным. Она просто коснулась пальцами края каменной плиты и отошла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

А потом наступил последний день учебного года - хотя какой это был «учебный год», когда последние недели прошли в тумане шока и страха? Платформа Кингс-Кросс встретила их привычной суетой, но теперь в этой суете не было радости. Студенты обнимались на прощание, но их лица были серьёзными, а объятия - крепче обычного, словно каждый боялся, что больше не увидит другого.

Эмма стояла у вагона, держа в руках клетку с совой (родители наконец-то разрешили ей завести почтовую птицу - небольшого серого сычика по кличке Нимбус). Рядом топтались Фред и Джордж. Фред, как всегда, пытался разрядить обстановку, рассказывая Рону, что летом они планируют запустить пробную партию Патентованных Чудо-Штук и что ему, Рону, выпадет честь быть первым тестировщиком. Рон слабо улыбался, но было видно, что даже его мысли далеко.

Джордж стоял молча, засунув руки в карманы, и смотрел на Эмму.

- Значит, едешь к родителям? - спросил он наконец.

- Да. Они ждут. Но я буду писать. Часто. - Она помедлила. - А вы? Останетесь в Норе?

- Да, - кивнул Джордж. - Будем готовить магазин к открытию. Мама, конечно, ворчит, говорит, что мы должны думать о карьере, а не о «взрывающихся игрушках». Но мы с Фредом уже всё решили.

- Я рада за вас, - искренне сказала Эмма. - У вас получится. Я знаю.

Джордж слабо улыбнулся, но улыбка тут же погасла.

- Этим летом будут плохие времена, - произнёс он, понижая голос. - Ты сама понимаешь. После того, что случилось... Министерство будет всё отрицать, но мы-то знаем правду. Поэтому будь осторожна. Ладно?

- Ладно, - пообещала она.

- И пиши, - добавил он. - Я серьёзно. Если письма задержатся, я пришлю тебе Эррола. Или Фреда. Или сам приеду.

- На чём? На метле?

- На метле, на отцовском фордике, пешком - неважно, - он шагнул ближе и взял её за руку, переплетая пальцы. - Просто не исчезай. Хорошо?

Эмма подняла на него глаза. Он был выше неё почти на голову, и сейчас, в сером свете лондонского вокзала, казался старше своих лет. Она смотрела в его карие глаза и видела в них не только тревогу, но и что-то глубокое, тёплое, что принадлежало только ей.

- Я не исчезну, - тихо сказала она. - Ты тоже. Обещай.

- Обещаю.

Он наклонился и поцеловал её в лоб - как тогда, ночью перед лабиринтом. Только теперь в этом поцелуе было больше. Не только забота и нежность, но и обещание. Обещание, что это лето они переживут. Что следующей осенью они снова увидятся. Что всё будет хорошо - несмотря ни на что.

Фред, заметивший эту сцену краем глаза, деликатно отвернулся и принялся с удвоенной энергией рассказывать Джинни и Рону о том, как они планируют украсить витрину будущего магазина. Но когда Джордж выпрямился и отпустил руку Эммы, Фред всё же бросил на брата быстрый взгляд и едва заметно кивнул - одобрительно, по-свойски, без слов.

Поезд тронулся. Эмма стояла у окна, глядя, как фигуры близнецов на платформе становятся всё меньше и меньше. Джордж махал ей рукой, и она махала в ответ, пока платформа не скрылась за поворотом. Потом она села на своё место, прижала к груди клетку с Нимбусом и закрыла глаза. Впереди было лето. А за ним - седьмой курс. И что-то подсказывало ей, что это будет самый трудный год в их жизни.

Вечером того же дня Джордж сидел на крыльце Норы, глядя на закат. Рядом с ним устроился Фред с двумя кружками масляного пива, одну из которых протянул брату.

- Ты скажешь ей? - спросил Фред без всякого вступления.

- О чём ты?

- О том, что влюблён в неё по уши, - пояснил Фред тоном, не терпящим возражений. - И не смей говорить «я не влюблён», потому что я твой близнец, и я чувствую такие вещи кожей.

Джордж долго молчал, вертя в руках кружку. Потом тихо ответил:

- Скажу. Когда придёт время.

- Время пришло ещё в прошлом году, - заметил Фред. - Но ты у нас мастер затягивать. Ладно, смотри сам. Только если она опять наденет какое-нибудь опасное платье на следующем балу, а ты будешь стоять и молчать, я лично расскажу ей всё за тебя.

Джордж хмыкнул, и на его губах впервые за долгое время появилась тень улыбки.

- Спасибо, Фред.

- Обращайся, братец. Для того и существуют близнецы. - Он поднял кружку. - За лето. За магазин. И за Блэквуд.

Джордж чокнулся с ним, и два рыжих парня, сидя на крыльце под летним закатным небом, выпили за будущее. Трудное, пугающее, но такое желанное.