Пас навсегда

Двадцать третье июня. Солнце стояло высоко над Запретным лесом, но жара, накрывшая Хогвартс в последние дни, казалась неестественной. Она не радовала, не сулила отдыха и ленивых прогулок. Воздух был плотным, вязким, словно перед грозой. Дышалось тяжело, и в этой духоте незримо висело что-то ещё - то самое липкое предчувствие беды, которое невозможно было ни измерить, ни доказать, но которое ощущали почти все.

Гриффиндорская гостиная была полупустой. Большинство студентов, пользуясь погодой и отменой части занятий, ушли на озеро или бродили по замку. Но небольшая группа собралась у камина, в котором, несмотря на летнюю духоту, горел небольшой, почти символический огонь. Гарри Поттер сидел в кресле, обхватив голову руками, перед ним на столике лежала карта лабиринта - точнее, её черновик, наспех набросанный Гермионой по обрывкам сведений из книг. Рядом сидели Рон и сама Гермиона, тихо переговариваясь. А чуть поодаль, на диване, расположились Фред, Джордж и Эмма.

Завтра. Третье испытание Турнира Трёх Волшебников. Лабиринт. И что бы там ни готовили организаторы, никто из них не сомневался, что это будет опасно.

- Ты уже всё выучил? - спросила Эмма, не обращаясь ни к кому конкретно, но глядя на Гарри.

Тот поднял голову и слабо улыбнулся:

- Выучил. Всё, что мог. Но в лабиринте, говорят, не столько заклинания важны, сколько умение быстро думать и реагировать. И... не паниковать.

- Значит, у тебя преимущество, - заметил Джордж, откидываясь на спинку дивана. - Ты у нас специалист по выживанию в смертельных ситуациях. Тролль, василиск, дементоры, дракон... Лабиринт - это почти отпуск.

- Почти, - хмыкнул Гарри.

Фред, сидевший рядом с Джорджем, вертел в пальцах незажжённую хлопушку - одну из их последних разработок.

- Слушай, Гарри, - вдруг сказал он, и его голос прозвучал необычно серьёзно. - Мы тут с Джорджем подумали... Если что-то пойдёт не так - ну, совсем не так, - ты знаешь, как позвать на помощь. У нас есть несколько вещиц, которые могут пригодиться. Хочешь, дадим парочку?

- Фред, - вмешалась Гермиона, - ты предлагаешь Гарри пронести в лабиринт ваши взрывающиеся штуки? Это же прямое нарушение правил!

- Грейнджер, - Фред прижал руку к сердцу, - ты меня ранишь. Я предлагаю не взрывающиеся штуки, а полезные. Например, миниатюрный фейерверк, который может ослепить врага на пару секунд. Или крикунчик, который поднимет такой шум, что сбегутся все судьи.

- Или затемняющую бомбу, - добавил Джордж. - Она безопасная, просто создаёт облако густого дыма. Если нужно спрятаться.

Гарри устало улыбнулся:

- Спасибо, но, думаю, мне нельзя брать ничего постороннего. Директора проверяют.

- Жаль, - вздохнул Фред. - Ну, тогда просто запомни: если что, беги зигзагами. Это сбивает с толку даже самых метких заклинателей. Проверено нами лично во время рейда Филча.

Рон поёжился, хотя в гостиной было тепло:

- Ребята, может, не будем о плохом? Завтра всё пройдёт нормально. Гарри справится.

- Конечно, справится, - твёрдо сказала Эмма. - Но это не значит, что мы не должны волноваться.

Она перевела взгляд на Гарри, и в её зелёных глазах читалась та спокойная, уверенная поддержка, которая всегда была при ней, даже в самые тяжёлые моменты.

- Гарри, ты уже показал, что можешь пройти всё что угодно. И мы все здесь, с тобой. Что бы ни случилось завтра.

Гарри медленно кивнул, и какая-то часть напряжения ушла из его плеч.

- Спасибо, Эмма. Правда.

Поздним вечером, когда небо за окнами гостиной окрасилось в густые фиолетовые тона, а Гермиона наконец уговорила Гарри и Рона пойти спать (долго уговаривала: Рон предлагал «посидеть ещё немного, просто на всякий случай»), Эмма осталась у камина. Она не могла уснуть. В голове крутились обрывки мыслей: завтрашний день, лабиринт, Гарри, а ещё - то, что было между ней и Джорджем. После того случая в Больничном крыле, после того поцелуя в щёку, они не говорили об этом напрямую. Но что-то изменилось. Джордж стал мягче, что ли. Чаще оказывался рядом, чаще смотрел на неё тем самым взглядом, от которого сердце начинало биться быстрее. И она сама уже не могла притворяться, что он ей безразличен.

Джордж и Фред вернулись в гостиную через полчаса после ухода Гарри и остальных - они ходили проверять свою мастерскую, готовя партию оборонных товаров на случай «если что-то пойдёт совсем не так». Фред, увидев Эмму у камина, театрально зевнул и, пробормотав что-то про «слишком много сладкого за ужином», растворился в направлении спальни, многозначительно кивнув Джорджу. Эмма знала этот кивок. Фред оставлял их наедине намеренно. И она была ему за это благодарна.

Джордж опустился на диван рядом с ней, устало вытянул ноги и потёр переносицу. Они долго молчали. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине да где-то в углу посапывает чей-то оставленный без присмотра питомец.

- О чём думаешь? - спросил наконец Джордж.

- О том же, о чём и ты, - ответила она. - О завтра.

- За Гарри боишься?

- За всех. За Гарри, за тебя, за Фреда, за школу. Что-то висит в воздухе, Джордж. Я чувствую. Как тогда, на Чемпионате мира, за минуту до того, как всё началось. Та же тяжесть. Та же духота.

Джордж повернул голову и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

- У меня тоже, - признался он. - Внутри какое-то гнилое чувство. Будто завтра случится что-то плохое. Что-то, к чему мы не готовы.

Эмма сглотнула. Она редко слышала от него такие серьёзные слова. Он почти никогда не говорил о своих страхах. И то, что он сказал об этом сейчас, здесь, ночью, ей - означало больше, чем любое признание.

- Мы должны быть готовы, - сказала она. - Ко всему.

- Я и готов, - ответил Джордж, и в его голосе зазвучала сталь. - Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: ты должна держаться ближе к нам. Ближе ко мне. Если что-то пойдёт не так, если начнётся паника, не беги в толпу. Найди нас. Найди меня.

- Джордж...

- Я серьёзно, Эмма. - Он повернулся к ней всем корпусом и взял её за руку. Ладонь у него была тёплой и чуть шершавой, и он сжал её крепко, почти до боли. - Я знаю, ты сильная. Знаю, что ты можешь за себя постоять. Но если начнётся настоящий ад, я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я знал, что ты в порядке. Потому что если я буду бегать и искать тебя, я не смогу нормально сражаться. Ты понимаешь?

Эмма почувствовала, как к горлу подступает ком. Она смотрела на их переплетённые пальцы, на его решительное лицо, и ей вдруг стало ясно то, что она долго отказывалась признавать. Она не просто симпатизирует Джорджу Уизли. Она любит его. И это было одновременно самым прекрасным и самым пугающим открытием в её жизни.

- Обещаю, - сказала она тихо. - Я буду рядом.

- Вот и хорошо, - выдохнул он, и напряжение в его плечах немного отпустило.

Они ещё долго сидели у камина, не разнимая рук. Не говорили. Просто смотрели на огонь, и каждый думал о своём, но в этом молчании было больше близости, чем в любых словах.

Затем Эмма вдруг встрепенулась:

- Я знаю, что мы не спим, но это не значит, что мы не можем делать что-то полезное. Идём.

- Куда? - удивился он.

- Вниз. В зал. Я хочу кое-что тебе показать.

Она поднялась и, всё ещё держа его за руку, потянула за собой. Они вышли из гостиной и спустились по тёмным, пустым коридорам в один из боковых залов, где тренировались по вечерам. Эмма остановилась в центре, сняла мантию и осталась в рубашке с закатанными рукавами.

- Я покажу тебе один приём, - сказала она. - Магловский. Боксёрский уход от удара. Это не магия, но в ближнем бою может помочь. У меня папа в молодости боксировал. Научил на всякий случай.

Джордж удивлённо поднял бровь:

- Ты хочешь научить меня магловскому боксу? Ночью перед Турниром?

- Я хочу, чтобы ты знал, как уклоняться, если кто-то подойдёт слишком близко и палочка окажется бесполезной. Это займёт десять минут. Давай.

Она показала стойку, движение корпусом, перенос веса. Джордж, посмеиваясь, повторял за ней. Двигался он неловко, руки путались, но он старался. Потом они поменялись ролями: он атаковал (конечно, не в полную силу), а она уклонялась - легко, грациозно, с той отработанной точностью, которая въелась в неё с детства.

- У тебя отлично получается, - заметила она, уворачиваясь от очередного его выпада.

- Я стараюсь, - пропыхтел он. - Но в реальном бою я всё равно предпочту шарахнуть по врагу заклинанием, а не танцевать вокруг него.

- Это не танец, это защита. Если кто-то выбьет у тебя палочку, ты не должен стоять как вкопанный.

- Ладно, ладно. Убедила.

Они остановились, тяжело дыша. Эмма поправила волосы и посмотрела на него с улыбкой:

- Ты молодец.

- Ты тоже, - ответил он и, помедлив, добавил: - Знаешь, я думал, что ночь перед лабиринтом пройдёт в панике и кошмарах. Но ты... ты всё делаешь легче. Даже когда сама волнуешься.

Эмма шагнула к нему и, не раздумывая, обняла - крепко, по-дружески, как обнимала его после матчей и тренировок. Он на мгновение замер, а потом его руки сомкнулись на её спине. Они стояли так, в пустом зале, в тишине спящего замка, и держались друг за друга, словно это могло отвратить то страшное, что приближалось.

- Всё будет хорошо, - прошептала она. - Ты это знаешь?

- Теперь знаю, - ответил он, и его голос прозвучал глухо, потому что губы его уткнулись ей в макушку.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили небо над Запретным лесом в бледно-розовый, Джордж и Эмма, так и не сомкнувшие глаз, стояли у окна гостиной и смотрели, как внизу, на поле, рабочие заканчивают последние приготовления к третьему испытанию. Лабиринт, который ещё вчера был просто участком земли, теперь возвышался тёмными стенами живой изгороди, уходящими вверх на двадцать футов. Он был огромен, мрачен и словно дышал собственной, древней угрозой.

- Джордж, - вдруг сказала Эмма. - Если со мной что-то случится...

- Не говори так, - резко оборвал он.

- Нет, послушай. Я не собираюсь умирать, но мы должны быть честными. Завтра может случиться всякое. И если вдруг... - она запнулась, подбирая слова, - если вдруг что-то пойдёт не так, я хочу, чтобы ты знал: эти два года дружбы были для меня лучшими в Хогвартсе. Ты, Фред, команда - вы стали мне семьёй. И ты... особенно.

Джордж молчал. Его лицо застыло, челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Потом он повернулся к ней, взял за плечи и сказал:

- Ничего не случится. Я не позволю. Мы пройдём через это - завтра, послезавтра, всегда. И когда Турнир закончится, мы... - он осёкся, и его голос упал до шёпота. - Мы поговорим. О нас. О том, что между нами. Но для этого нужно, чтобы ты была жива. Так что никаких глупостей. Поняла?

- Поняла, - прошептала она.

Он наклонился и поцеловал её в лоб - долгим, бережным поцелуем, в который вложил всё, что не мог сказать словами. А потом они снова повернулись к окну, глядя, как восходит солнце над лабиринтом. И где-то в глубине души каждый из них знал: что бы ни случилось сегодня, завтра - или послезавтра - всё изменится. Безвозвратно. Навсегда.