8 часть.
Зима в этом году выдалась не просто холодной, а по-настоящему лютой, словно сама природа решила напомнить людям, кто здесь главный. Снег валил стеной, не прекращаясь ни на минуту, заметая тротуары и превращая привычные городские улицы в белые тоннели. Казалось, что весь мир окутала та самая зимняя сказка, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. Только вот от сказки тут, было ровным счётом ничего, кроме счастливых, заливистых визгов малышни, что самозабвенно лепила снеговиков с морковками вместо носов и играли в снежки. Для остальных же это была суровая проверка на прочность, особенно для тех, кто готовился к главному испытанию года.
На пороге Нового года, словно злой рок, навис проходной экзамен. Условие стояло железное, в одном единственном поединке необходимо было безупречно отработать все изученные техники, доказав, что полгода изнурительных тренировок прошли не зря. Именно поэтому Фея, стиснув зубы, фактически переселилась в спортзал. Она жила там, дышала запахом пота, пыли и мела, видела эти стены во сне. Но проклятое чувство, что всё идёт наперекосяк, что какая-то невидимая рука постоянно сбивает её настрой и ломает отточенные движения, не покидало её ни на секунду. Оно грызло изнутри, подтачивая последнюю веру в себя.
— Кастерская! — Громоподобный рык Иванько разнёсся по залу, заглушая даже шум вентиляции. Тренер стоял в центре, багровый от крика, и казалось, что сейчас стены не выдержат и треснут, а стёкла в огромных панорамных окнах разлетятся вдребезги от его голоса. — Вон из зала! И больше сегодня чтобы духу твоего здесь не было, слышишь?! А то я лично тебе втащу, что мало не покажется! Ты вообще понимаешь, что творишь?! Вечно заваливаешься, руки кривые, движения размытые! Где техника?! Где собранность?! Не расстраивай меня, иди проспись, пока я совсем не озверел!
Слова били больнее хлыста. Собрав в кулак остатки самообладания, она молча кивнула и, не поднимая глаз, вышла из зала под прожигающими насквозь взглядами товарищей. В раздевалке, судорожно стягивая с себя мокрую от пота форму, она натянула джинсы, и дрожащими пальцами застегнула молнию на куртке и, не глядя по сторонам, вылетела на улицу.
Морозный воздух обжёг лёгкие и тут же превратил дорожки слёз, предательски катившиеся по щекам, в ледяные кристаллики. Она быстро зашагала прочь, вытирая лицо рукавом, но слёзы всё текли и текли, замерзая на ресницах. Идти домой было немыслимо. Там её встретят встревоженные глаза родителей, которые обязательно начнут расспрашивать о тренировках, о планах, об успехах, веря в её победу больше, чем она сама. А что она им скажет? «Простите, мам, пап, ваша дочь, просто бездарность. У неё ничего не выходит, она ни на что не способна»? Нет, этого она не вынесет.
Она замедлила шаг, раздумывая, куда податься. Домой нельзя, в зал тем более. И единственным вариантом, показавшимся спасительным, оказалось поле, то на которое, Кастерская уже не ходила пару месяцев точно. Там, в полном одиночестве, под открытым небом, где никто не увидит её слабости и не осудит за провал, она сможет просто посидеть, глядя на звёзды, переварить всё, что случилось за эти полгода, и наконец принять то самое трудное решение, которое витало в воздухе.
Поле встретило её не просто тишиной, а той звенящей, ватной пустотой, которая бывает только в глубокую зиму, когда мир замирает в ожидании холода. Снег под ногами скрипел неестественно громко, а в свете далеких, тусклых фонарей белоснежное покрывало искрилось миллиардами холодных игл, готовых впиться в кожу. Фея на мгновение зажмурилась, вдыхая морозный воздух, который обжигал лёгкие, и уже хотела шагнуть вперёд, к старой скамейке, как вдруг её взгляд упёрся в тёмный, сгорбленный силуэт.
Она присмотрелась, и сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Это была Вика.
Опять. Она всегда появлялась не вовремя, всегда заставала Кастерскую в самый неподходящий момент, когда та пыталась собрать себя по кусочкам. Вика словно чувствовала эту слабость, словно специально приходила, чтобы разбить хрупкое спокойствие Феи, перекрыть кислород, не давая сделать ни единого полноценного вдоха. Николаева сидела на скамье, обхватив колени руками, съёжившись в нелепый, жалкий комок. Её кожаная куртка, тонкая и совершенно не предназначенная для такого мороза, блестела от инея, штаны были мокрыми насквозь и перепачканы грязью. Казалось, она упала по дороге или просто сидела здесь с самого утра, не чувствуя холода. Фея заметила, как Вика мелко дрожит, но упрямо не двигалась, словно примерзла к деревянной спинке.
— Вика? — Голос Феи прозвучал тихо, почти испуганно, нарушив давящую тишину. Она сделала шаг, второй, приближаясь, и в тот же миг резкий, удушающий запах алкоголя ударил в нос, смешиваясь с морозной свежестью. От него першило в горле, и Фея невольно поморщилась.
Николаева медленно, будто с трудом поднимая тяжелую голову, вскинула на неё взгляд. Её глаза, когда-то ясные и колючие, как льдинки. Сейчас были мутными, красными, с воспалёнными веками. В них плескалась такая бездна боли, что Фея на мгновение отшатнулась. А в следующую секунду лицо Вики исказилось, сломалось в плаксивой, уродливой гримасе, которую та даже не пыталась скрыть. Она открыла рот, но из груди вырвался сначала беззвучный, судорожный всхлип, а затем густая, рвущаяся наружу волна рыданий. Всё её тело сотрясалось, плечи ходили ходуном, а слёзы, смешиваясь с прозрачными дорожками замерзающей на щеках влаги, катились вниз, оставляя солёные разводы на бледной коже. Захлёбываясь воздухом, глотая собственные слова и пьяные, горькие всхлипы, Вика забормотала. Голос её был хриплым, сорванным, он то взлетал до истерического визга, то падал до шёпота, полного отчаяния.
— Опять ты... Ну сколько можно, а?! — Выкрикнула она, и в голосе её послышалась такая злоба, которая тут же сменилась немощной мольбой. — Зачем ты появилась? Для чего ты ходишь сюда вечно?! Ты как будто специально ждёшь, когда мне хуже всего, чтобы прийти и добить, да? Я не могу так! Мне страшно! По-настоящему страшно, до дрожи в коленях, до ледяного пота! — Она вцепилась пальцами в собственные волосы, растрёпанные, спутанные, и резко дернула их. — Я не могу спать! Как только я закрываю глаза, я вижу её, вижу тебя, вижу всё, что я проебала! Не могу жрать, кусок в горло не лезет, я давлюсь им, меня тошнит. Жить, блять, не могу! — Она почти прокричала последние слова, и они повисли в морозном воздухе, оседая паром.
Она замолчала на секунду, судорожно вытирая лицо рукавом, но слёзы текли с новой силой, и голос её стал тише, надрывнее, словно она выкладывала самое сокровенное.
— Вечные панички, вечные пьянки, это всё, что осталось! Это моя жизнь, понимаешь? Дно, которое я вырыла себе сама... А потом появляешься ты! — Вика ткнула дрожащим пальцем в сторону Феи. — И жизнь становится всё дерьмовее и дерьмовее. С каждым твоим шагом, с каждым твоим взглядом я чувствую себя ещё более никчёмной, ещё более разбитой. Почему ты не уйдёшь? Почему не исчезнешь?!
Фея онемела. Слова лились мутным, горячечным потоком, в котором, как в водовороте, перемешивались обида, дикая, нечеловеческая боль и страх. Фея, забыв о своих собственных проблемах, о том, зачем она пришла сюда, застыла, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Она смотрела на человека некогда гордого и сильного, который сейчас, в пьяном бреду, выплёвывал свою истерзанную душу, и понимала, что с этим уже ничего нельзя поделать. Что она стоит здесь, как безмолвный свидетель чужого крушения.
Вика вдруг судорожно вздохнула, сглотнула горький ком и заговорила снова, но теперь в её голосе зазвенела не только боль, но и странная, маниакальная нежность.
— А самое смешное... самое смешное во всей этой истории. — Николаева криво усмехнулась, и улыбка вышла жуткой. — Что я всё равно повторила свою ошибку! Я наступила на те же грабли, разбила то же лицо о тот же асфальт! А теперь хожу к Музе, и прошу у неё прощения. Стою на коленях, ползаю, умоляю. — Её голос дрогнул и сорвался на жалобный, детский плач. — Потому что я люблю её. До сих пор, понимаешь?! До сих пор восхищаюсь ей, каждой её чертой лица, каждым её словом. Она — это что-то, что ты не забудешь никогда... Как наркотик! — Вика закашлялась, но продолжила, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Как первый укол, когда адреналин разрывает вены, когда мир становится цветным, а ты чувствуешь себя богом, этот эффект запомнится навсегда. И мне хочется пробовать его снова и снова, пока я не подохну! Пока не захлебнусь этим чувством удовольствия, пока оно не сожрёт меня изнутри. — Она замолчала, обессилено опустив плечи, и только тихо, надрывно всхлипывала, уткнувшись лицом в колени.
Фея медленно, будто боясь спугнуть, опустилась на скамью рядом. Доски противно скрипнули под её весом, и она взглянула на Николаеву сбоку. В голове царила пустота. Она не знала, что сказать, как подобрать нужные слова, которые могли бы проникнуть сквозь эту стену отчаяния, как поддержать то, что уже разлетелось на миллион осколков. Она вообще не умела этого делать. Обычно она всё только портила, всё переводила в сарказм или холод. Она боялась, что любое её движение, любой звук только разозлит Вику или сделает ещё больнее.
Кастерская глубоко вздохнула, чувствуя, как мороз обжигает ноздри, и, поколебавшись, всё же протянула руку. Она робко, почти несмело, положила свою ладонь поверх ледяных, дрожащих пальцев Вики. Просто молча, без слов, которые всё равно были бы фальшивыми. Тишина между ними стала гуще, но в ней, возможно, впервые за всё это время не было вражды. Просто две разбитые души на одной старой скамье, посреди заснеженного, равнодушного поля.
— Вик. — Голос Феи прозвучал мягче, чем она планировала, почти умоляюще. — Холодно тут, пошли, я тебя провожу. А то не дай бог воспаление лёгких будет, а я потом виновата буду. — Она слегка улыбнулась, но улыбка вышла грустной, не скрывающей истинной боли, которую Фея пыталась спрятать за привычной лёгкостью.
Слова повисли в морозном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Фея поднялась с лавки, и ветер тут же накинулся на неё, взъерошив волосы и заставив поёжиться. Она сама удивилась, как долго они обе сидели здесь, обычно Фея не терпела холода, всегда находила тысячу причин уйти в тёплое помещение, но сейчас, глядя на Николаеву, она готова была застыть вместе с ней, лишь бы не оставлять её одну с этими мыслями.
— Ну же, Николаева. —Почти шёпотом добавила Фея, напоминая о себе. — У меня важные соревнования, я не хочу заболеть. — Но в голосе её не было прежней требовательности, только просьба, обращённая к упрямой девушке, которая, казалось, привыкла бороться даже с самой необходимостью жить дальше.
Вика подняла на неё глаза. В них читалось столько всего сразу, усталость, благодарность, но главное, то невысказанное «прости», которое не умещалось в слова. И она сдалась. Медленно, с усилием, но протянула руку Кастерской. Её пальцы были ледяными, почти неживыми, и Фея, сжав их, почувствовала, как дрожит тонкая кисть. Вика поднялась, и на мгновение показалось, что она сейчас рассыплется, как старая мозаика, от которой остались лишь осколки, но она выпрямилась. И они двинулись вдоль аллеи, медленно, почти синхронно, будто давно привыкли к ритму друг друга. Фея поддерживала Вику под локоть, чувствуя, как та всё ещё дрожит, но не позволяет себе показать слабость. А где-то вдалеке лаяла собака, такие обыденные звуки, но сейчас они казались частью чего-то большего, того самого «светлого и хорошего», на что они обе так наивно надеялись.
И Фея вдруг поняла, она простит Николаевой всё. Всё, даже то, о чём боялась думать. Даже возможное предательство, которое таилось где-то между строк их общения. Потому что видеть Вику такой сломленной, но не сдавшейся, уставшей, но продолжающей идти, значило для Феи больше, чем старые обиды. Как бы сильно она ни мечтала выбраться из этой петли, стать кем-то другим, как бы ни рисовала в голове жизнь без этой боли, она знала, возвращаться придётся снова и снова. В этот холод. На это поле. К этой девушке.
Но в отличие от Лики, которая всегда искала пути к бегству, Фея решила для себя твёрдо, она признается во всем Романюк. Не будет прятаться за полуправдой и молчанием. Она проживёт это со всей болью, со всей тяжестью, а потом пойдёт дальше. Потому что она не Морозова, что тает в собственных иллюзиях. Она просто Фея. Фея Кастерская, которая любит бокс за честность удара, любит свою семью за тепло, друзей за искренность, и, наверное... любит Вику. Ту самую, что идёт сейчас рядом, сжимая её руку в ответ, будто боится отпустить.
Их шаги эхом разносились по пустой улице, а где-то внутри Феи, среди всех страхов и сомнений, прорастало что-то новое. Нежность, смешанная с решимостью, и надежда, что даже в этом холоде можно согреть друг друга.
Новая глава вышла! Приятного чтения и жду ваших комментариев. Думаю над следующим фанфиком по шипу Видель. Как вам такая задумка?