Петля в неизвестность. || Вика Николаева.

Тяжелый, липкий воздух в классе, казалось, спрессовался в вату. Вика смотрела в одну точку на доске, но не видела ни формул, ни записей. Она слышала только собственное дыхание и гул в ушах, тот самый низкочастотный гул, который бывает перед землетрясением, когда земля еще цела, но уже дрожит где-то глубоко, в самом основании. Слова Адель о том, что «надо жить дальше и веселиться», звучали для нее не как слова, а как металлический скрежет, как нож, который водят по стеклу, оставляя белую, нервную царапину. Вика медленно подняла взгляд на кудрявую голову Шайбаковой, которая что-то оживленно щебетала с соседкой по парте.

Внутри Вики что-то щелкнуло. Глухо, как взводимый курок, как последний механизм в часовом механизме перед тем, как стрелки сорвутся в бездну. Она тяжело, с надрывом выдохнула, отодвигая стул с таким скрежетом по линолеуму, что несколько человек вздрогнули. Вика встала, чувствуя, как дрожат пальцы рук, сжатые в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы.

- Шайбакова! - Голос Вики сорвался на визгливую ноту, но она тут же сорвалась в откровенный мат. - Ты вообще ебанутая или че?! Какое, к хуям, веселье, а? Тебе мертвой Лики мало, что ли?!

Голос разнесся по классу, отражаясь от высоких потолков, множась, как эхо в горной теснине. Еще секунду назад стоял ровный шум перемены, привычно уютный, защищающий своей обыденностью, а теперь наступила та звенящая тишина, какая бывает только перед бурей, когда даже птицы замолкают, чувствуя приближение чего-то страшного и неизбежного. Все головы, как по команде, синхронно повернулись в их сторону. Кто-то из пацанов на задней парте присвистнул, ожидая шоу, и этот свист прозвучал как пусковой сигнал. Девочки испуганно замерли, приоткрыв рты, и их округлившиеся глаза напоминали рыб, выброшенных на берег. Николаева уже не контролировала себя. Она видела перед собой не просто подругу, а воплощение всей той черствости и забвения, которые царили вокруг после трагедии. Лика умерла всего год назад, а та уже смеялся, будто нечего и не было. Вика сделала шаг вперед, загораживая Адель проход, и в этом движении было что-то от животного, защищающего свою территорию, или свою рану.

- Николаева, ты че орешь, как потерпевшая? - Адель скривила губы в наглой усмешке, поправляя свои идеальные кудри. Она говорила нарочито громко, чтобы слышали все, и ее голос сочился презрением.

- Кто виноват, что она подохла? - Шайбакова пожала плечами, изображая безразличие, но в глазах уже заплясали те опасные огоньки, которые предвещали удар. - Да ей уже это было предначертано, по ней же видно было. Вся такая трагичная, с этим своим блокнотом... Вечная жертва. Все уже забыли про нее, только ты, как ищейка, не уймешься.

Адель подошла ближе, и ее лицо оказалось в опасной близости от лица Вики. Она медлила, наслаждаясь эффектом, а затем наклонилась к самому уху Вики. Вика почувствовала на коже горячее дыхание и запах жвачки, приторный, искусственный, как вся жизнь Шайбаковой.

- Слушай сюда, Николаева. - Прошептала Адель почти ласково, но в голосе звенела сталь, холодная и отточенная, как лезвие ножа, которым привыкли резать чужие души. - Или, может, ты ей присунула? Да? И тебе так понравилось, что ты теперь забыть не можешь? Трахалась с ней в подсобке после уроков, а теперь рыдаешь тут, строишь из себя скорбящую вдовушку?

Она мерзко, глумливо усмехнулась, обдав Вику дыханием, и начала отдаляться, встряхнув волосами, как хищник, стряхивающий капли крови после удачной охоты. Адель уже собралась уйти к компании, чтобы сорвать аплодисменты за свою «остроту», но Николаеву было уже не остановить. В ее глазах потемнело, как перед обмороком. Кровь прилила к вискам с такой силой, что Вика перестала слышать звуки, погрузившись в вакуум собственной ярости, где остались только удары пульса, тяжелые, как шаги судьбы. Она не помнила, как сделала шаг. Ее тело действовало само, как механизм, запущенный неизвестным мастером. Это был первый раз в жизни, когда она подняла руку на кого-то из близкого круга, на подругу, можно сказать, самую близкую. Удар был резким и четким, поставленным, словно вся злость последних недель выплеснулась в одно движение, сконцентрировалась в одной точке. Костяшки пальцев Вики со всей силы врезались Адель в переносицу. Раздался глухой хруст, не то хрящ, не то просто звук удара, но этот звук запомнился каждому свидетелю как звук сломанного барьера. Голова Шайбаковой дернулась назад, как у куклы, у которой обрезали нитки.

- Ты, сука... - Только и успела выдохнуть Адель, но Вика не дала ей договорить. Второй удар пришелся точно в верхнюю губу, разбивая ее в кровь. Алая струйка потекла по подбородку, пачкая белоснежную блузку. Ту, которой Адель хвасталась на прошлой неделе, говоря, что она стоит как зарплата учителя.

Адель опешила лишь на долю секунды. Боль отрезвила ее, как холодный душ после пьяной ночи, и инстинкты взяли верх. Шайбакова, шатаясь, отскочила назад, споткнулась о чью-то сумку, но удержалась на ногах, грациозно, как рысь. В ее глазах заплясали бешеные огоньки, и они уже не были просто яростью, они были чем-то первобытным, что просыпается в каждом, кто чувствует себя загнанным в угол. Она взвизгнула, но не от боли, а от ярости, и этот визг прорезал тишину как стеклорез. Адель не была промах, она рванула вперед, целясь ногтями в лицо Вике, пытаясь вцепиться в волосы.

- Да пошла ты! - Заорала Шайбакова, плюясь кровью. - Уродка!

Они сцепились, как две дикие кошки, сбив стул и разбросав тетрадки по полу. Слышны были звуки ударов, глухие, мокрые, нечеловеческие. Одноклассники с криками повскакивали с мест. Кто-то пытался их разнять, кто-то просто орал и свистел, подогревая драку, и эти голоса сливались в единый гул, как при землетрясении. Учительница, наконец, опомнилась и завизжала, вызывая охрану по рации, дрожащими пальцами нажимая кнопки, но первые секунды неистовой потасовки уже остались в памяти каждого свидетеля как самое яркое и страшное событие года, как кадр, который навсегда впечатается в зрительную кору.

А в этом хаосе, в этом вихре из криков и ударов, Вика вдруг ощутила странную, почти безумную ясность. Она поняла. Эта драка - не о Лике. Это о ней самой. О всей той боли, которую она носила в себе как пулю, застрявшую под сердцем. И сейчас эта пуля вышла наружу, вместе с кровью, вместе с криком, вместе с ненавистью, которая оказалась единственным лекарством, способным заглушить горе.

«За год до смерти Лики»

В прошлом году в класс Вики перевелась девочка. Причина так и осталась загадкой, шептались по-разному. Одни злорадствовали, что ее отчислили из прежней школы за «неадекватку», другие, более тихие и сочувствующие, предполагали, что ее просто травили до того состояния, когда стены класса становятся клеткой. Но Вика не верила ни тем, ни другим. Она смотрела на Лику и видела только то, что хотела видеть. Девочку с синими волосами, которые падали на хрупкие плечи, и огромными глазами цвета чистейшего неба, в которых можно было утонуть, как в озере.

Вика столкнулась с ней взглядом в первый же день и пропала. Навсегда. Этот взгляд прошел сквозь нее, как игла через шелк, оставляя за собой нить, которая навсегда свяжет их, даже если одна из них уже не дышит.

Лика, или та синяя, как ее называли за глаза, держалась обособленно. Она общалась только с тремя. Лидой, Дианой и Настей, последнюю, казалось, пускала чуть ближе остальных, доверяя ей то, что не доверяла другим. Остальных она отсекала ледяной вежливостью, даже не давая шанса, и эта вежливость, что была острее любого оскорбления. Но Вика и не набивалась. Она была из тех, кто любит наблюдать, кто умеет слушать тишину. Ей нравилось сидеть на задней парте, подперев щеку рукой, и ловить каждое движение Лики, как та поправляет прядь за ухом, как хмурится, решая сложную задачу, как тихо смеется своим мыслям, думая, что никто не видит. Лика напоминала Вике Музу из старого мультфильма, такую же недосягаемую, хрупкую, сотканную из лунного света и не от мира сего. Маленькая Николаева когда-то восхищалась той Музой, а теперь, повзрослев, восхищалась Ликой. И это восхищение было почти болезненным, как любовь к картине, которую нельзя потрогать, но можно потерять.

Но Адель, похоже, все чувствовала. Шайбакова всегда улавливала чужие слабости, как хищник улавливает запах крови за километр. И ее, казалось, бесило, что Вика смотрит на Морозову именно так. Не как на соперницу, не как на угрозу, а как на произведение искусства, созданное для того, чтобы им любоваться в одиночестве.

Поэтому в один из промозглых осенних вечеров, Адель подкараулила Вику возле кофейни, в которой та подрабатывала. Она шла медленно, с ленивой грацией сытой рыси, поигрывая ключами от машины, и уже издалека было понятно, сейчас будет «игра на слабо». Дурацкая игра из детства, которую они перенесли во взрослую жизнь, только ставки теперь были совсем не детскими. Особенно для кудрявой, которая ставила лишь деньги и дорогие вещи.

- Ну привет, мечтательница- Протянула Адель, останавливаясь в паре метров. Ее голос сочился приторной сладостью, как сироп, в который добавили яд. - Чего сидишь, ворон считаешь? Или опять на свою Музу любуешься мысленно?

Вика вздрогнула, но вида не подала. Она сидела на лавке, сжав в руках теплый стаканчик кофе, и смотрела исподлобья. Сердце уже забилось где-то в горле, она знала этот тон, знала эту улыбку. Это была улыбка человека, который придумал что-то такое, что сломает другого, но сделает это красиво.

- Дель. - Голос Вики прозвучал глухо, но тверже, чем она ожидала. - Хватит ходить вокруг да около. Говори прямо. Что ты хочешь на этот раз?

Адель хрипло рассмеялась, достала из кармана пальто тонкую сигарету и, не торопясь, прикурила. Она сделала глубокую затяжку, выпустила клуб дыма в холодный воздух, где он повис на мгновение, как призрак, и только потом повернулась к Николаевой всем корпусом. В свете уличного фонаря ее глаза блеснули азартом, тем самым азартом, который она обычно приберегала для больших ставок.

- Хорошо, раз ты так любишь прямоту. - Она наклонилась чуть вперед, понижая голос до доверительного шепота. - Я знаю, что ты уже третий год копишь на тот мотоцикл.

Вика побледнела. Она никому не рассказывала про мотик. Только сохраненная фотография в телефоне, которую она пересматривала каждую ночь перед сном, и бесконечные смены в кофейне по вечерам, где она подавала кофе тем, кто был богаче и счастливее.

- Откуда ты...

- Ой, брось. - Отмахнулась Адель, даже не дав договорить. - Я знаю все про всех. И про твои ночные смены, и про твою копилку, которая уже почти полная. Так вот, Викуся. Твой выигрыш - этот мотоцикл. Я куплю его тебе. Завтра же. Без вопросов, без процентов. Просто так. Если ты, конечно, согласишься сыграть.

Тишина повисла в воздухе, плотная, как вата, как та самая вата, в которой тонут звуки. Вика не дышала. Она чувствовала, как внутри разливается липкий холод, хотя на улице было всего минус два, этот холод шел изнутри, как будто в груди открылась дверь в вечную зиму.

- А что за спор? - Выдавила она едва слышно.

Адель улыбнулась. Улыбка у нее была красивая, но пустая, как у куклы, которой кто-то нарисовал рот, не вложив души. Она наклонилась еще ближе, дохнув табаком и мятным леденцом, и этот запах смешался с запахом осени и увядания.

- Спор, очень простой. Ты должна нашу синевласку, Морозову, затащить в постель. Желательно, до конца месяца. А после этого предоставить мне доказательства. Я хочу фотографии, Вика. Интимные. Лицо и тело, чтобы никаких сомнений. Все, что мы обычно требуем за «на слабо».

У Вики перехватило дыхание. Она ощутила, как кофе в стакане обжигает пальцы, но не могла пошевелиться, будто ее тело стало чужим. В голове пронеслось все сразу. Лицо Лики, ее тихий смех, невинный изгиб бровей, и этот грязный, низкий ультиматум, который звучал как приговор, вынесенный в подворотне без суда и следствия.

- Это подло. - Выдохнула Вика, чувствуя, как краснеют щеки, но не от стыда, от ярости, от той самой ярости, которая кипела в ней, как лава под коркой остывшей земли. - Ты не имеешь права. Она же никому не делала плохо! Зачем тебе это?

Адель лишь пожала плечами, делая еще одну затяжку, и дым обвил ее лицо, делая его похожим на маску.

- Во-первых, я просто хочу посмотреть, как ты будешь выкручиваться. Это забавно. Во-вторых... - Она прищурилась, и в ее глазах мелькнуло что-то темное, почти садистское. - Она слишком чистая. Эта ее синеглазая непорочность действует мне на нервы. Хочется увидеть, как она ломается. Ну а в-третьих - ты ведь хочешь мотоцикл? Ты хочешь его больше, чем что-либо в жизни. Я права?

Она попала в точку. Вика действительно хотела. Так сильно, что иногда просыпалась ночью и представляла, как ветер развевает волосы, а под колесами шуршит асфальт, и город проносится мимо, как размытое пятно. Но сейчас перед ней стоял выбор. Предать ту, кем она тайно восхищалась, или остаться без мечты. И этот выбор был похож на выбор между сердцем и легкими, ни то, ни другое не даст жить полноценно.

- Дель, это нечестно. - Уже тише повторила Вика, вставая с лавки. Она чувствовала, что теряет почву под ногами, что мир качается, как палуба корабля в шторм. - Ты просишь меня сделать из человека вещь, а мы так не договаривались.

- Ой, не надо пафоса! - Фыркнула Шайбакова и резко затушила окурок о перила. - Я даю тебе легчайшую ставку. Ты ведь все равно по ней сохнешь. Я же вижу, как ты слюни пускаешь на уроке. Уверенна, что хочешь ее. Так почему бы не совместить приятное с полезным? Получишь и ее, и мотик. Два в одном.

Она достала пачку влажных салфеток, деловито протерла пальцы и, глядя Вике прямо в глаза, бросила последнюю фразу, от которой у Николаевой похолодели руки.

- Думай, мечтательница. У тебя ровно три дня. Если откажешься, я расскажу Лике о твоих «нежных» наблюдениях. Потом расспроложу к себе, а после сама все сделаю. Думаю, тебе будет сложно это принять, ведь так?

Шайбакова развернулась и, насвистывая какую-то противную мелодию, что-то из попсы, что крутили по радио, направилась прочь, оставив Вику одну в давящей тишине двора. Ее шаги эхом отражались от стен домов, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты.

Николаева рухнула обратно на скамейку. Кофе остыл. В груди разрасталась паника, смешанная с горечью и чем-то еще, чему она. Но знала одно, Адель не шутит. И если она проиграет, потеряет все. Но если выиграет, потеряет себя. И, возможно, Лику, но уже навсегда и по-настоящему, потому что даже если она выполнит условия, та правда, которая вскроется, убьет в Лике все тепло. Вика провела дрожащей рукой по волосам и прошептала в пустоту, как молитву, как заклинание, которое не могло подействовать.«- Что же мне делать?»

А ветер гнал по асфальту пожухлые листья, и где-то вдалеке завыла сирена, будто предвещая то, что этот год станет последним в жизни той, кого она боялась даже тронуть, а ее собственная душа превратится в поле битвы, где не будет победителей.

Тяжелый, липкий воздух в классе, казалось, спрессовался в вату. Вика смотрела в одну точку на доске, но не видела ни формул, ни записей. Она слышала только собственное дыхание и гул в ушах, тот самый низкочастотный гул, который бывает перед землетрясением, когда земля еще цела, но уже дрожит где-то глубоко, в самом основании. Слова Адель о том, что «надо жить дальше и веселиться», звучали для нее не как слова, а как металлический скрежет, как нож, который водят по стеклу, оставляя белую, нервную царапину. Вика медленно подняла взгляд на кудрявую голову Шайбаковой, которая что-то оживленно щебетала с соседкой по парте.

Внутри Вики что-то щелкнуло. Глухо, как взводимый курок, как последний механизм в часовом механизме перед тем, как стрелки сорвутся в бездну. Она тяжело, с надрывом выдохнула, отодвигая стул с таким скрежетом по линолеуму, что несколько человек вздрогнули. Вика встала, чувствуя, как дрожат пальцы рук, сжатые в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы.

- Шайбакова! - Голос Вики сорвался на визгливую ноту, но она тут же сорвалась в откровенный мат. - Ты вообще ебанутая или че?! Какое, к хуям, веселье, а? Тебе мертвой Лики мало, что ли?!

Голос разнесся по классу, отражаясь от высоких потолков, множась, как эхо в горной теснине. Еще секунду назад стоял ровный шум перемены, привычно уютный, защищающий своей обыденностью, а теперь наступила та звенящая тишина, какая бывает только перед бурей, когда даже птицы замолкают, чувствуя приближение чего-то страшного и неизбежного. Все головы, как по команде, синхронно повернулись в их сторону. Кто-то из пацанов на задней парте присвистнул, ожидая шоу, и этот свист прозвучал как пусковой сигнал. Девочки испуганно замерли, приоткрыв рты, и их округлившиеся глаза напоминали рыб, выброшенных на берег. Николаева уже не контролировала себя. Она видела перед собой не просто подругу, а воплощение всей той черствости и забвения, которые царили вокруг после трагедии. Лика умерла всего год назад, а та уже смеялся, будто нечего и не было. Вика сделала шаг вперед, загораживая Адель проход, и в этом движении было что-то от животного, защищающего свою территорию, или свою рану.

- Николаева, ты че орешь, как потерпевшая? - Адель скривила губы в наглой усмешке, поправляя свои идеальные кудри. Она говорила нарочито громко, чтобы слышали все, и ее голос сочился презрением.

- Кто виноват, что она подохла? - Шайбакова пожала плечами, изображая безразличие, но в глазах уже заплясали те опасные огоньки, которые предвещали удар. - Да ей уже это было предначертано, по ней же видно было. Вся такая трагичная, с этим своим блокнотом... Вечная жертва. Все уже забыли про нее, только ты, как ищейка, не уймешься.

Адель подошла ближе, и ее лицо оказалось в опасной близости от лица Вики. Она медлила, наслаждаясь эффектом, а затем наклонилась к самому уху Вики. Вика почувствовала на коже горячее дыхание и запах жвачки, приторный, искусственный, как вся жизнь Шайбаковой.

- Слушай сюда, Николаева. - Прошептала Адель почти ласково, но в голосе звенела сталь, холодная и отточенная, как лезвие ножа, которым привыкли резать чужие души. - Или, может, ты ей присунула? Да? И тебе так понравилось, что ты теперь забыть не можешь? Трахалась с ней в подсобке после уроков, а теперь рыдаешь тут, строишь из себя скорбящую вдовушку?

Она мерзко, глумливо усмехнулась, обдав Вику дыханием, и начала отдаляться, встряхнув волосами, как хищник, стряхивающий капли крови после удачной охоты. Адель уже собралась уйти к компании, чтобы сорвать аплодисменты за свою «остроту», но Николаеву было уже не остановить. В ее глазах потемнело, как перед обмороком. Кровь прилила к вискам с такой силой, что Вика перестала слышать звуки, погрузившись в вакуум собственной ярости, где остались только удары пульса, тяжелые, как шаги судьбы. Она не помнила, как сделала шаг. Ее тело действовало само, как механизм, запущенный неизвестным мастером. Это был первый раз в жизни, когда она подняла руку на кого-то из близкого круга, на подругу, можно сказать, самую близкую. Удар был резким и четким, поставленным, словно вся злость последних недель выплеснулась в одно движение, сконцентрировалась в одной точке. Костяшки пальцев Вики со всей силы врезались Адель в переносицу. Раздался глухой хруст, не то хрящ, не то просто звук удара, но этот звук запомнился каждому свидетелю как звук сломанного барьера. Голова Шайбаковой дернулась назад, как у куклы, у которой обрезали нитки.

- Ты, сука... - Только и успела выдохнуть Адель, но Вика не дала ей договорить. Второй удар пришелся точно в верхнюю губу, разбивая ее в кровь. Алая струйка потекла по подбородку, пачкая белоснежную блузку. Ту, которой Адель хвасталась на прошлой неделе, говоря, что она стоит как зарплата учителя.

Адель опешила лишь на долю секунды. Боль отрезвила ее, как холодный душ после пьяной ночи, и инстинкты взяли верх. Шайбакова, шатаясь, отскочила назад, споткнулась о чью-то сумку, но удержалась на ногах, грациозно, как рысь. В ее глазах заплясали бешеные огоньки, и они уже не были просто яростью, они были чем-то первобытным, что просыпается в каждом, кто чувствует себя загнанным в угол. Она взвизгнула, но не от боли, а от ярости, и этот визг прорезал тишину как стеклорез. Адель не была промах, она рванула вперед, целясь ногтями в лицо Вике, пытаясь вцепиться в волосы.

- Да пошла ты! - Заорала Шайбакова, плюясь кровью. - Уродка!

Они сцепились, как две дикие кошки, сбив стул и разбросав тетрадки по полу. Слышны были звуки ударов, глухие, мокрые, нечеловеческие. Одноклассники с криками повскакивали с мест. Кто-то пытался их разнять, кто-то просто орал и свистел, подогревая драку, и эти голоса сливались в единый гул, как при землетрясении. Учительница, наконец, опомнилась и завизжала, вызывая охрану по рации, дрожащими пальцами нажимая кнопки, но первые секунды неистовой потасовки уже остались в памяти каждого свидетеля как самое яркое и страшное событие года, как кадр, который навсегда впечатается в зрительную кору.

А в этом хаосе, в этом вихре из криков и ударов, Вика вдруг ощутила странную, почти безумную ясность. Она поняла. Эта драка - не о Лике. Это о ней самой. О всей той боли, которую она носила в себе как пулю, застрявшую под сердцем. И сейчас эта пуля вышла наружу, вместе с кровью, вместе с криком, вместе с ненавистью, которая оказалась единственным лекарством, способным заглушить горе.

«За год до смерти Лики»

В прошлом году в класс Вики перевелась девочка. Причина так и осталась загадкой, шептались по-разному. Одни злорадствовали, что ее отчислили из прежней школы за «неадекватку», другие, более тихие и сочувствующие, предполагали, что ее просто травили до того состояния, когда стены класса становятся клеткой. Но Вика не верила ни тем, ни другим. Она смотрела на Лику и видела только то, что хотела видеть. Девочку с синими волосами, которые падали на хрупкие плечи, и огромными глазами цвета чистейшего неба, в которых можно было утонуть, как в озере.

Вика столкнулась с ней взглядом в первый же день и пропала. Навсегда. Этот взгляд прошел сквозь нее, как игла через шелк, оставляя за собой нить, которая навсегда свяжет их, даже если одна из них уже не дышит.

Лика, или та синяя, как ее называли за глаза, держалась обособленно. Она общалась только с тремя. Лидой, Дианой и Настей, последнюю, казалось, пускала чуть ближе остальных, доверяя ей то, что не доверяла другим. Остальных она отсекала ледяной вежливостью, даже не давая шанса, и эта вежливость, что была острее любого оскорбления. Но Вика и не набивалась. Она была из тех, кто любит наблюдать, кто умеет слушать тишину. Ей нравилось сидеть на задней парте, подперев щеку рукой, и ловить каждое движение Лики, как та поправляет прядь за ухом, как хмурится, решая сложную задачу, как тихо смеется своим мыслям, думая, что никто не видит. Лика напоминала Вике Музу из старого мультфильма, такую же недосягаемую, хрупкую, сотканную из лунного света и не от мира сего. Маленькая Николаева когда-то восхищалась той Музой, а теперь, повзрослев, восхищалась Ликой. И это восхищение было почти болезненным, как любовь к картине, которую нельзя потрогать, но можно потерять.

Но Адель, похоже, все чувствовала. Шайбакова всегда улавливала чужие слабости, как хищник улавливает запах крови за километр. И ее, казалось, бесило, что Вика смотрит на Морозову именно так. Не как на соперницу, не как на угрозу, а как на произведение искусства, созданное для того, чтобы им любоваться в одиночестве.

Поэтому в один из промозглых осенних вечеров, Адель подкараулила Вику возле кофейни, в которой та подрабатывала. Она шла медленно, с ленивой грацией сытой рыси, поигрывая ключами от машины, и уже издалека было понятно, сейчас будет «игра на слабо». Дурацкая игра из детства, которую они перенесли во взрослую жизнь, только ставки теперь были совсем не детскими. Особенно для кудрявой, которая ставила лишь деньги и дорогие вещи.

- Ну привет, мечтательница- Протянула Адель, останавливаясь в паре метров. Ее голос сочился приторной сладостью, как сироп, в который добавили яд. - Чего сидишь, ворон считаешь? Или опять на свою Музу любуешься мысленно?

Вика вздрогнула, но вида не подала. Она сидела на лавке, сжав в руках теплый стаканчик кофе, и смотрела исподлобья. Сердце уже забилось где-то в горле, она знала этот тон, знала эту улыбку. Это была улыбка человека, который придумал что-то такое, что сломает другого, но сделает это красиво.

- Дель. - Голос Вики прозвучал глухо, но тверже, чем она ожидала. - Хватит ходить вокруг да около. Говори прямо. Что ты хочешь на этот раз?

Адель хрипло рассмеялась, достала из кармана пальто тонкую сигарету и, не торопясь, прикурила. Она сделала глубокую затяжку, выпустила клуб дыма в холодный воздух, где он повис на мгновение, как призрак, и только потом повернулась к Николаевой всем корпусом. В свете уличного фонаря ее глаза блеснули азартом, тем самым азартом, который она обычно приберегала для больших ставок.

- Хорошо, раз ты так любишь прямоту. - Она наклонилась чуть вперед, понижая голос до доверительного шепота. - Я знаю, что ты уже третий год копишь на тот мотоцикл.

Вика побледнела. Она никому не рассказывала про мотик. Только сохраненная фотография в телефоне, которую она пересматривала каждую ночь перед сном, и бесконечные смены в кофейне по вечерам, где она подавала кофе тем, кто был богаче и счастливее.

- Откуда ты...

- Ой, брось. - Отмахнулась Адель, даже не дав договорить. - Я знаю все про всех. И про твои ночные смены, и про твою копилку, которая уже почти полная. Так вот, Викуся. Твой выигрыш - этот мотоцикл. Я куплю его тебе. Завтра же. Без вопросов, без процентов. Просто так. Если ты, конечно, согласишься сыграть.

Тишина повисла в воздухе, плотная, как вата, как та самая вата, в которой тонут звуки. Вика не дышала. Она чувствовала, как внутри разливается липкий холод, хотя на улице было всего минус два, этот холод шел изнутри, как будто в груди открылась дверь в вечную зиму.

- А что за спор? - Выдавила она едва слышно.

Адель улыбнулась. Улыбка у нее была красивая, но пустая, как у куклы, которой кто-то нарисовал рот, не вложив души. Она наклонилась еще ближе, дохнув табаком и мятным леденцом, и этот запах смешался с запахом осени и увядания.

- Спор, очень простой. Ты должна нашу синевласку, Морозову, затащить в постель. Желательно, до конца месяца. А после этого предоставить мне доказательства. Я хочу фотографии, Вика. Интимные. Лицо и тело, чтобы никаких сомнений. Все, что мы обычно требуем за «на слабо».

У Вики перехватило дыхание. Она ощутила, как кофе в стакане обжигает пальцы, но не могла пошевелиться, будто ее тело стало чужим. В голове пронеслось все сразу. Лицо Лики, ее тихий смех, невинный изгиб бровей, и этот грязный, низкий ультиматум, который звучал как приговор, вынесенный в подворотне без суда и следствия.

- Это подло. - Выдохнула Вика, чувствуя, как краснеют щеки, но не от стыда, от ярости, от той самой ярости, которая кипела в ней, как лава под коркой остывшей земли. - Ты не имеешь права. Она же никому не делала плохо! Зачем тебе это?

Адель лишь пожала плечами, делая еще одну затяжку, и дым обвил ее лицо, делая его похожим на маску.

- Во-первых, я просто хочу посмотреть, как ты будешь выкручиваться. Это забавно. Во-вторых... - Она прищурилась, и в ее глазах мелькнуло что-то темное, почти садистское. - Она слишком чистая. Эта ее синеглазая непорочность действует мне на нервы. Хочется увидеть, как она ломается. Ну а в-третьих - ты ведь хочешь мотоцикл? Ты хочешь его больше, чем что-либо в жизни. Я права?

Она попала в точку. Вика действительно хотела. Так сильно, что иногда просыпалась ночью и представляла, как ветер развевает волосы, а под колесами шуршит асфальт, и город проносится мимо, как размытое пятно. Но сейчас перед ней стоял выбор. Предать ту, кем она тайно восхищалась, или остаться без мечты. И этот выбор был похож на выбор между сердцем и легкими, ни то, ни другое не даст жить полноценно.

- Дель, это нечестно. - Уже тише повторила Вика, вставая с лавки. Она чувствовала, что теряет почву под ногами, что мир качается, как палуба корабля в шторм. - Ты просишь меня сделать из человека вещь, а мы так не договаривались.

- Ой, не надо пафоса! - Фыркнула Шайбакова и резко затушила окурок о перила. - Я даю тебе легчайшую ставку. Ты ведь все равно по ней сохнешь. Я же вижу, как ты слюни пускаешь на уроке. Уверенна, что хочешь ее. Так почему бы не совместить приятное с полезным? Получишь и ее, и мотик. Два в одном.

Она достала пачку влажных салфеток, деловито протерла пальцы и, глядя Вике прямо в глаза, бросила последнюю фразу, от которой у Николаевой похолодели руки.

- Думай, мечтательница. У тебя ровно три дня. Если откажешься, я расскажу Лике о твоих «нежных» наблюдениях. Потом расспроложу к себе, а после сама все сделаю. Думаю, тебе будет сложно это принять, ведь так?

Шайбакова развернулась и, насвистывая какую-то противную мелодию, что-то из попсы, что крутили по радио, направилась прочь, оставив Вику одну в давящей тишине двора. Ее шаги эхом отражались от стен домов, как удары метронома, отсчитывающего последние минуты.

Николаева рухнула обратно на скамейку. Кофе остыл. В груди разрасталась паника, смешанная с горечью и чем-то еще, чему она. Но знала одно, Адель не шутит. И если она проиграет, потеряет все. Но если выиграет, потеряет себя. И, возможно, Лику, но уже навсегда и по-настоящему, потому что даже если она выполнит условия, та правда, которая вскроется, убьет в Лике все тепло. Вика провела дрожащей рукой по волосам и прошептала в пустоту, как молитву, как заклинание, которое не могло подействовать.«- Что же мне делать?»

А ветер гнал по асфальту пожухлые листья, и где-то вдалеке завыла сирена, будто предвещая то, что этот год станет последним в жизни той, кого она боялась даже тронуть, а ее собственная душа превратится в поле битвы, где не будет победителей.

«Наше время»

В тот вечер воздух казался гуще воды. Прошло около месяца с той ссоры, тридцать дней, которые Николаева провела, как на иглах, прокручивая в голове единственный вопрос. Кто из них двоих справится лучше? Кастерская, с ее стальной хваткой и взрывным характером, и огромным грузом, который она уже пережила. Или Муза, хрупкая, как старый фарфор, и чистой, светлой душой? И теперь, стоя под дверью Адель, она наконец поняла. Кастерская сильнее. Она оправится быстрее, даже если ей вскрыть грудную клетку и вытащить сердце. Муза же сломалась, даже не пытаясь попробовать заново, как спичка, которую переломили пополам беззвучно, почти незаметно, но навсегда.

Обивая порог, Николаева еще колебалась, пальцы сжимались в кулак, разжимались, гладили холодный металл дверного звонка, словно пытаясь найти в нем ответ. Но в итоге она просто постучала. Один раз. Коротко. Секунда и мир за дверью будто взорвался, а дышать стало тяжелее, словно легкие наполнились свинцом. Перед глазами на мгновение возник силуэт Лики, той самой, с которой они когда-то делили одну сигарету на двоих, и он смотрел на Николаеву с таким разочарованием, что у той защипало в глазах. Но видение исчезло, как только дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Шайбакова, взлохмаченная, с хищным блеском в карих глазах, и от нее волнами шел перегар, смешанный с дорогими духами, горелым сахаром и еще чем-то кислым. Из глубины квартиры рвалась музыка, басы били по стенам так, что дребезжали стаканы на кухне, и этот ритм проникал под кожу, заставляя сердце биться в такт. Хозяйка, вместо того чтобы наброситься с упреками, вдруг разлилась в белозубой улыбке, широко распахнула дверь и жестом фокусника пригласила подругу внутрь. Ни следа обиды, ни намека на ту драку, что расквасила лицо кудрявой месяц назад. Будто и не было синяков под глазами, будто они расстались вчера вечером, договорившись выпить сегодня и забыть о прошлом.

- Ну что, Николаева? - Протянула Шайбакова, облокачиваясь о косяк и скалясь так, что в полумраке коридора это походило на оскал шакала. - Пришла просто душу мне вымотать, или по делу? - Она наклонила голову набок, и в ее голосе зазвенела та самая опасная нотка, от которой у Вики по позвоночнику пробежал холод. Сейчас она чувствовала себя героиней дешевого хоррора, где психопат в роли злодея вот-вот достанет нож, но при этом будет улыбаться и предлагать чай. Но Шайбакова была хуже любого маньяка, она была непредсказуемой, и ее игры никогда не заканчивались там, где их ждали.

Николаева, не проронив ни звука, шагнула через порог и медленно двинулась вглубь квартиры, где светодиодные ленты переливались всеми цветами радуги, а сигаретный дым клубился под потолком, как туман над болотом, скрывающий опасности. На журнальном столике, среди рассыпанных игральных карт и пустых бутылок, сиротливо стоял чей-то недопитый виски с растаявшим льдом, тот давно превратился в прозрачную воду, смешавшись с янтарной жидкостью. Вика схватила стакан, даже не поинтересовавшись, чей он, опрокинула в себя залпом. Горло обожгло, в висках запульсировало, и на мгновение мир стал чуть более терпимым. Выдохнула резко, шумно, и, прожигая Шайбакову взглядом, произнесла четко, как приговор, вынесенный на рассвете.

- Я в игре. Надеюсь, ставка остается той же.

Она тут же потянулась ко второму стакану, но вместо этого сжала его так, что побелели костяшки, и на мгновение показалось, что стекло может треснуть.

Шайбакова прищурилась, недоверчиво оглядывая подругу с ног до головы, будто видела ее впервые, будто пыталась разглядеть за этим напускным спокойствием ту самую слабину, что обычно выдавала Николаеву с потрохами. Но затем ее губы медленно расползлись в улыбке, широкой, почти искренней, но в этой искренности было больше угрозы, чем в любой гримасе.

- Ох, Николаева.- Выдохнула она, проводя ладонью по своим кудрям, и в этом жесте было что-то почти нежное. - Ты даже не представляешь, как я рада, что ты одумалась. Я готова даже повысить ставку. - Ее голос стал мягче, почти вкрадчивым, но от этого еще более пугающим, как шепот перед ударом. - Мне будет чертовски интересно на это смотреть. Хочу, чтобы это было в спортзале, как тогда, а еще лучше в выпускной. Хоть какие-то яркие воспоминания останутся.

Она сделала пару шагов ближе, и запах перегара ударил в нос сильнее, смешиваясь с запахом духов, и этот коктейль был похож на что-то химическое, неживое. А потом, слегка склонив голову и задумавшись, Шайбакова прошептала одними лишь губами, так тихо, что Вика прочла по движению рта, и этот шепот прозвучал громче любого крика.

- Только, умоляю, главное, опять не влюбись, Николаева. А то страсть у тебя к таким... неприкаянным дурам с разбитыми судьбами, просто патологическая. Ты же не знала, твоя Муза убежала с той школы, из-за того, что какой-то мудак, домогался ее. Ну, а второго раза, она пережить не смогла, жаль конечно. - Она сложила пальцы в пистолет, наставила на голову подруги и театрально взвела курок большим пальцем. - Так что, не смей влюбляться.

Николаева усмехнулась, но в груди все сжалось, слишком точным был выстрел. Она взяла второй стакан, поднесла к губам и, прежде чем выпить, бросила в ответ, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем она себя чувствовала. Ведь Адель, как всегда была права, Вика уже влюбилась, конечно не так, как в Музу, но чувств было не меньше. А свалить с этой страны и забыть все, хотелось еще больше, чем взаимности.

- Не волнуйся, Кастерская последняя в этой игре. Никаких сантиментов. Только сделка и хороший выигрыш. - Она запрокинула голову и осушила стакан до дна, а когда опустила, на лице ее играла та же хищная усмешка, что и у хозяйки, но в глубине глаз плескалась боль, которую она пыталась утопить в алкоголе. - А если я и влюблюсь. - Добавила она, ставя стакан на стол с глухим стуком, который прозвучал как точка в конце фразы. - То только в ту, кто сможет это пережить. Слышишь, Адель? Я иду до конца.

Шайбакова рассмеялась громко, заливисто, чуть истерично, и хлопнула в ладоши, словно аплодируя спектаклю, который только что разыгрался перед ней.

- Ну вот, это уже похоже на мою Вику! - Воскликнула она, подхватывая бутылку коньяка с пола. - Тогда начнем? У нас есть ночь, чтобы перетереть детали. И. - Она подмигнула, разливая янтарную жидкость по чистым рюмкам. - Я обещаю, это будет весело. Даже слишком весело.

Музыка вдруг сменилась на более медленную, томную, и светодиоды окрасили комнату в кроваво-красный, словно сама атмосфера готовилась к чему-то кровавому. Николаева сделала глубокий вдох, чувствуя, как алкоголь разливается по венам, и поняла, назад дороги нет. Она действительно в игре. Шайбакова протянула ей рюмку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, холодные, напряженные, словно у двух противников перед дуэлью, которые знают, что один из них не уйдет живым.

- За Кастерскую. - Тихо сказала Шайбакова, глядя в глаза, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что предшествовало словам.

- За Кастерскую. - Эхом отозвалась Николаева.

Они выпили одновременно, и в тот миг между ними пробежала искра, не дружбы, не любви, а чего-то куда более опасного. Сделки, которая уже начала свое дело, вплетая их судьбы в один узел, который будет трудно разорвать.И когда Вика опустила рюмку на стол, она увидела в отражении бутылки свои глаза, пустые и решительные, как у человека, который сжег мосты и теперь танцует на пепле, понимая, что обратной дороги нет и не будет.

- Ну что ж. - Выдохнула Шайбакова, откидываясь на диван и вытягивая ноги, принимая позу победительницы, которая уже знает, чем кончится игра, рассказывай, что ты надумала. И не вздумай врать, я чувствую ложь за километр, даже сквозь коньяк.

Николаева присела на подлокотник кресла, скрестила руки на груди и начала говорить, медленно, четко, как генерал на военном совете, перед которым стоит задача взять неприступную крепость. Она раскладывала по полочкам схему, имена, даты, а Шайбакова лишь улыбалась, кивала и изредка вставляла едкие комментарии, от которых кровь стыла в жилах. Комната наполнялась их шепотом, смехом и звоном бокалов, а за окном уже давно погасли фонари, и на город опустилась та самая глубокая, липкая ночь, в которой, как известно, рождаются самые безумные планы, и самые страшные предательства.

Под утро, когда сигареты кончились, а коньяк тем-более, а последние капли упали на стол, Шайбакова положила голову на плечо Николаевой и прошептала почти по-детски, тем голосом, который она позволяла себе только в самые слабые моменты.

- Знаешь, я ведь скучала. По тебе. По твоему упрямству и этой дурацкой вере в лучшее. - Она подняла глаза, в которых плясали блики утренней зари, и в них отражалась не только усталость, но и что-то уязвимое, почти человеческое. - Только не вздумай меня предать, Николаева. Я этого не переживу. Второй раз я не прощу.

Вика похлопала ее по голове, как маленькую, и усмехнулась, пряча за этой усмешкой холод, который разливался в груди.

- Не бойся, кудрявая. Я всегда возвращаюсь. Даже когда меня похоронят, буду призраком ходить за тобой.

Они рассмеялись, и этот смех разбился о стены, смешался с остатками музыки и утренним светом, который медленно, но верно заливал комнату, обещая новый день, новые ставки и новую, смертельно опасную партию. И когда солнце уже почти взошло, Вика поняла. Она только что переступила черту, за которой нет возврата. И эта черта была не на полу, не на асфальте, она была в ее собственной душе, и она горела, как свеча, которую никто не потушит.

А вот и я с новой главой! Сразу прошу прощения за долгое отсутствие, решила съездить в отпуск, но в первый же день навернулся
телефон, даже фоток сделать не успела.😭 Но, как только вернулась домой, сразу же села за работу. Желаю приятного чтения, всех люблю!