Бонус с Викой. 1 часть.
Поругавшись с Шайбаковой, в который уже раз на повышенных тонах, когда слова давно утратили всякий смысл и превратились в колючки, которыми они с наслаждением осыпали друг друга, Вика с глухой, животной досадой пнула покрышку своего мотоцикла. Удар вышел злым, но беспомощным. Резина лишь глухо вильнула, не простив хозяйке унижения. Бросив железного коня у подъезда подруги, Николаева решила, что ей жизненно необходимо пройтись пешком. Ей требовалось проветриться, чтобы заглушить мерзкий гул в ушах, унять бешено колотящееся сердце и, возможно, наконец-то перестать слышать голос Адель, который всё ещё звенел в голове ядовитой колкостью.
«Это ты виновата в её смерти, хватит, поливать меня этим дерьмом. Именно ты!»
Вика давно не ходила этим маршрутом. Либо же ходила, но в состоянии, которое сложно назвать иначе, как «пьяная до беспамятства», когда сознание услужливо стирает все ориентиры, оставляя лишь смутные тени воспоминаний. Сейчас же, будучи абсолютно трезвой, она с удивлением замечала, как неузнаваемо изменился привычный пейзаж. Старые тополя вымахали до самых небес, их кроны казались огромными зелёными облаками, а тропинка, и без того узкая, почти полностью заросла дикой мятой, которая при каждом шаге источала терпкий, дурманящий аромат.
Идя по этой едва заметной тропке и уже приближаясь к ржавому забору, огораживающему заброшенное поле, Вика внезапно застыла как вкопанная. Сердце пропустило удар, а затем сжалось в тугой, болезненный комок, готовый разорваться изнутри. На поле, прямо на сырой, колючей траве, лежала девушка. Её волосы, отливающие ядерным ультрамарином, тем самым, который ярко выделялся на фоне унылого, свинцово-серого осеннего неба. Над ней медленно, лениво, словно нехотя, расплывались в воздухе причудливые, призрачные кольца дыма.
В горле мгновенно пересохло, язык будто прилип к нёбу. «Неужели это она?» — Пронеслась паническая мысль. — «Неужели все эти годы страданий, слёз и горьких «прощай» были всего лишь глупой, жестокой ложью?Неужели с ней, вопреки всему, действительно всё хорошо, и она просто сидит здесь, как ни в чём не бывало, пуская дым в потускневшее, равнодушное небо?»
Ноги подкосились, словно их перебили ударом под колени. Дышать стало невыносимо тяжело, воздух вдруг показался вязким, тягучим, как патока, и наполнился горечью. Годы изнурительной терапии, долгие часы разговоров с психологом, изматывающая работа над собой, направленная именно против этого проклятого места и человека, неразрывно с ним связанного, сейчас всё это оказалось бессильным, как детский лепет перед лицом урагана. Хрупкая стена, которую она так долго и кропотливо выстраивала, рассыпалась в прах за одну секунду, оставив её беззащитной и уязвимой перед призраками прошлого.
Вместо того чтобы развернуться и уйти, вместо того чтобы позвать на помощь или просто закрыть глаза, заставив себя поверить, что это всего лишь страшный сон, Вика приняла импульсивное, почти безумное решение. Она ухватилась за ржавые прутья забора. Металл противно заскрипел, словно застонал от прикосновения, оставляя на её ладонях бурые, ржавые разводы, похожие на следы старой крови. Но она, не обращая внимания ни на боль, ни на грязь, пролезла сквозь дыру, цепляясь джинсами за торчащую из бетона арматуру. Она должна была проверить. Это была либо Муза — та самая, единственная, либо её безумие окончательно взяло над ней верх.
У них была одна старая фишка, тайный ритуал, о котором не знал никто на свете, кроме них двоих. Николаева всегда приходила на это поле с баскетбольным мячом, который носила с собой в рюкзаке «на всякий случай», словно талисман. И каждый раз, ступая на этот пропитанный памятью газон, она громко, со всей силы, отбивала его об мокрый газон или сухую, потрескавшуюся землю. Этот звук гулкий, упругий, почти военный, был сигналом. Он означал, что дуэль на желание началась, что детская игра, где ставкой служило всё и ничего одновременно, снова вступает в свои права.
—————————————————————
«Два года назад»
Вика, как обычно, сидела на обшарпанных, выцветших трибунах футбольного поля, вцепившись пальцами в потертый, давно потерявший товарный вид баскетбольный мяч. Она машинально, словно в трансе, отбивала им по влажному, пахнущему прелью и сыростью газону, выстукивая нервный, рваный ритм собственного сердца. В голове было пусто и шумно одновременно. Николаева раз за разом прокручивала одни и те же мысли, мучительно спрашивая себя, всё ли правильно она делает, и стоит ли та опасная игра, которую она затеяла, того что она получит.
В тот самый момент, когда она уже почти решила уйти, смирившись с поражением и одиночеством, тишину вечера нарушило легкое шуршание травы. Девчушка с пронзительными, до мурашек голубыми глазами, оттенка чистого утреннего неба, и ядерно-синими, почти чернильными волосами, подкралась незаметно, словно бестелесная тень. Она бесшумно плюхнулась рядом на холодные, занозистые бетонные ступени, слегка повернув голову к Вике. Её тонкие, музыкальные пальцы поправили выбившуюся из небрежного хвоста прядь.
— Эм... — Неуверенно протянула синеволосая, нервно метаясь взглядом по лицу Вики. Её глаза привычно, почти профессионально, останавливались на каждой черточке: изгиб брови, линия скул, едва заметная ямочка на подбородке. Она будто бы запоминала это лицо на всякий случай, чтобы позже, наедине с собой, воспроизвести его на бумаге, оживить в своих рисунках. — Ты чего звала? Мы же вроде как не общаемся... Что-то случилось? Что-то нужно?
Вика сглотнула. Слова застряли в горле колючим комом, но она заставила себя выдохнуть, прогнав панику.
— В баскетбол играешь? — Выпалила она. Вопрос был дурацким, резким и совершенно неуместным для их шаткого, напряжённого положения.
Николаева ожидала насмешки, колкости или снисходительного фырканья. Но Лика не рассмеялась. Она не назвала её глупой, не скривилась, как от кислого лимона. Наоборот, на её тонких, бледных губах заиграла загадочная, полуулыбка, а глаза зажглись озорным, почти мальчишеским огнём, в котором читался вызов. Она медленно, грациозно, словно дикая кошка, поднялась на ноги и протянула Вике свою светлую, тонкую ладошку.
— Раньше играла. — Ответила Лика, её голос звучал мягко, бархатисто, но в нём уже чувствовалась стальная пружина. — А тут я почти не с кем не общаюсь,так что играю,но не с кем. Давай устроим дуэль на желание?
Она ехидно, но без тени злобы, склонила голову набок, изучая реакцию соперницы. В её жесте читалась показная уверенность.
В глазах Николаевой мгновенно загорелся азарт. Тот самый запретный плод, который она так любила и ненавидела одновременно. Желание спорить, доказывать, рисковать. Поиграть теперь хотелось даже не ради удовольствия от бега и точных бросков, а ради чистой, опьяняющей жажды победы. Она хотела выиграть эту дуэль не для того, чтобы что-то получить материальное, а для того, чтобы увидеть растерянность в этих голубых глазах, чтобы иметь право требовать, а может быть, чтобы просто остаться здесь, на этом заброшенном поле, с этой девушкой.
— Идёт. — Выдохнула Вика, вкладывая свою ладонь в руку Лики и чувствуя, как от этого прикосновения по коже пробегают электрические мурашки. — Только потом не жалуйся. Я играю грязно.
Лика рассмеялась звонко, легко, как серебряный колокольчик, и отступила на шаг, приготовившись к броску.
— Посмотрим. — Парировала она, ловко подбрасывая мяч вверх, демонстрируя, что готова к бою. Ветер шевелил её синие, как чернила, волосы, а сумерки неумолимо сгущались над полем, оставляя их вдвоем против целого мира, полного несправедливости.
— Ну что, Николаева, готова услышать моё желание? — Морозова бросила мяч в руки ошарашенной хозяйки и, довольная собой, пошла к трибунам, собирая непослушные волосы в тугой, строгий пучок на затылке.
— Ну и чего же вы хотите, Муза? — Спросила Вика, открывая бутылку с водой и прищурившись глядя вдаль, лишь бы не встречаться взглядом с победительницей. Она проиграла, это самое унизительное, мерзкое чувство разочарования, смешанного с горечью, расползалось в груди, отравляя кровь. Но подавать виду нельзя, это главное, железное правило Николаевой.
Синеглазка достала потрёпанный блокнот и огрызок карандаша, медленно, почти медитативно выводя линии, похожие на очертания человеческого лица. Помолчав минут десять, не больше, Морозова снова подняла свои волшебные, пронзительные глаза и заглянула прямо в самую душу Вике, словно выворачивая её наизнанку.
— Проигрывать — это не всегда плохо. — Тихо, но весомо сказала она. — Уметь проигрывать, это тоже победа, только другого порядка. — Она улыбнулась одними уголками губ, и эта улыбка была теплее, чем все слова, сказанные за вечер. — А желание моё простое. Когда захочешь поиграть и увидишь меня тут, ты отбиваешь мяч об пол три раза, и мы начинаем наш поединок. Только так. Это будет наш сигнал. Я тут часто сижу, еще свидимся.
Она встала, легко отряхнула джинсы от пыли и, не прощаясь, пошла в сторону выхода, растворившись в вечерних сумерках, оставив на трибунах одинокий, вырванный из блокнота листок. Повернув его, Вика замерла. На рисунке была она. Николаева, забивающая мяч в кольцо в красивом, динамичном прыжке. А снизу, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было приписано: «Муза, мне нравится)».
—————————————————————
«Наше время»
На поле вместо Музы, которую она так отчаянно надеялась там застать, оказалась её точная копия, будто грубый, неотшлифованный набросок к идеальному портрету. Будто кто-то сфотографировал Лику, а затем проявил плёнку в кислоте. Девушка, даже не взглянув на опешившую Николаеву, разразилась такой отборной, площадной бранью, что у той заложило уши, и, развернувшись скрылась в вечерней дымке, словно её и не было.
Вика осталась одна, чувствуя себя неуютно под пристальным, невидящим взглядом пустых трибун и ржавых колец. Долго задерживаться на этом проклятом, пропитанном горечью месте она не стала и побрела к дому, кутаясь в лёгкую, абсолютно не греющую куртку, натянув капюшон до самых глаз.
Однако едва она переступила порог подъезда, как телефон тревожно замигал, привлекая внимание мигающим значком сообщения от неизвестного номера. Открыв мессенджер, Николаева замерла как громом поражённая, на фото была та самая девушка с поля, с ядерно-синими волосами. Она сидела на тех же трибунах, курила и смотрела прямо в объектив с вызовом, граничащим с агрессией. Отчего-то это привело Вику в безотчётную ярость. Она, стиснув зубы до скрежета, решила во что бы то ни стало узнать хотя бы её имя, потому что не может же быть, чтобы у людей существовали буквально идентичные, один в один, прототипы. Это было бы слишком жестоким совпадением.
Она отправила запрос в общий школьный чат, но ответа не последовало. Ни через час, ни через сутки. Тишина была зловещей, давящей на уши.
Следующая их встреча произошла в самом неожиданном и неподходящем месте, в школьном туалете, на третьем этаже, где вечно пахло хлоркой и сыростью. Девушка влетела туда словно ураган, сметая всё на своём пути, принялась орать не своим голосом и хвататься за холодные кафельные стены, словно пыталась удержать равновесие в штормовом море. Она кричала что-то нечленораздельное, её голос срывался на визг. Николаева тогда по-настоящему испугалась, списав всё на очередной приступ галлюцинаций от хронического недосыпа и стресса. Но нет, перед ней стояла вполне реальная, пусть и буйная, особа. Пытаясь перекричать шум льющейся воды, Вика спросила, не нужна ли той помощь, но в ответ снова услышала лишь поток отборных ругательств, от которых закладывало уши.
А уже на следующей перемене выяснилась, что они учатся в одном классе. И это значило лишь одно, у Шайбаковой, самой близкой и одновременно чужой,которая была свидетельницей детства Вики, непременно проснется нездоровый интерес к персоне с синими волосами. Вика дала себе железное слово, что в этот раз не облажается, что будет держать марку, что не позволит прошлому снова сломать её.
Как и ожидалось, ровно через неделю Адель подлетела к парте Николаевой с той самой наглой, надменной улыбкой, которую Вика знала с детства до последней чёрточки. Это значило только одно,опять игра на слабо, опять риск, опять русская рулетка. Но сейчас ставки были выше прежнего, и оставалось лишь взять себя в руки и, стиснув зубы до боли, отказаться. Однако язык не поворачивался сказать «нет» этой дьяволице.
— Николаева, а слабо эту «Музу два точка ноль», затащить в постель, у тебя вон как хорошо получается? А мы хоть повеселимся напоследок— Адель томно обвела розовым языком свои белоснежные, оскаленные зубы, наслаждаясь произведённым эффектом, а затем продолжила, понизив голос до интимного, манящего шёпота, от которого по спине бежали мурашки. — Ставка такая, оплата твоего обучения за границей. Ты же так мечтала сбежать из этой дыры, а накопить тебе, сама знаешь, явно не светит.
Они дружили с Шайбаковой с самого детства, с тех самых пор, как Вика с матерью остались одна в этом дерьмовом мире. Но их дружба никогда не была простой и безоблачной. Вечная ругань, «дружеские», якобы невинные унижения из-за вечно шаткого финансового положения, колкие шутки за спиной, которые, однако, всегда доходили до адресата. И, что самое удивительное, Николаеву это более чем устраивало. Её не задевали насмешки Адель, ведь чаще всего их встречи сводились к дешёвой выпивке, сигаретам на заднем дворе и дурацким спорам на слабо, которые снимали напряжение. Однако все вокруг почему-то считали их связь крепкой и верной, эталоном школьной дружбы, которой нужно подражать. Да, так оно и было сначала, когда они только встретились на той самой скамейке в парке. А потом дела отца кудрявой пошли резко в гору, и девочка, которую Вика знала и любила, словно растворилась в дорогих духах, уступив место высокомерной, циничной и жестокой красавице.
—————————————————————
«Десять лет назад»
Маленькая девочка сидела на старой, облупленной деревянной скамейке в городском парке и захлёбывалась горькими, солёными слезами. Дома, как обычно, творился кошмар, очередные ухажёры матери снова устроили пьянку, перешедшую в кровавое побоище. Вика знала, что возвращаться туда сейчас, всё равно что подписать себе смертельный приговор.
Она так и сидела, сгорбившись в три погибели, обхватив колени худенькими руками, когда резко чья-то холодная, но мягкая рука коснулась её вздрагивающего плеча. Николаева вздрогнула всем телом и подняла заплаканное, опухшее лицо. Рядом с ней, слегка потупив взгляд, присела девочка с копной непослушных кудрявых волос, в которую были вплетены яркие заколки. Она улыбалась, но в этой улыбке было что-то слишком взрослое, рассудительное для её лет, взгляд, который всё видит, всё понимает и не боится правды.
— У тебя дома что-то случилось? — Спросила незнакомка мягко, без капли привычной детской жалости, скорее с холодным, изучающим любопытством. — Чего ты ревешь, как белуга? Поделишься?
Вика глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. Она опустила голову вниз, пиная носком потрепанного, разношенного ботинка маленький камешек, словно пытаясь забить его в асфальт, чтобы он исчез навсегда.
— Мама... — Выдавила она из себя с трудом. — Она снова с кем-то. Они кричат, бьют посуду, я слышала, как она плакала. Я боюсь туда идти.
Кудрявая девочка хмыкнула, но не зло, а скорее понимающе, обхватив колени тонкими руками и покачиваясь в такт своим мыслям.
— Значит, просто не возвращайся туда. — Сказала она так обыденно, будто речь шла о простом выборе между чаем и кофе или о том, какую книгу почитать на ночь. — Зачем тебе это всё? Будешь со мной. Мои родители постоянно на работе, пропадают сутками в командировках, у меня огромная комната, и там тихо. И к тому же, я знаю, где достать самый вкусный в мире лимонад, который продают в ларьке за углом.
Вика подняла на неё удивлённые, ещё влажные, блестящие глаза. В этом предложении не было привычной для взрослых фальши и жалости, было только странное, почти детское, но удивительно твёрдое спокойствие.
— А как тебя зовут? — Спросила она шёпотом, боясь спугнуть это чудо.
— Адель. — Ответила девочка и решительно протянула ей свою маленькую, холодную ладошку. — А тебя, я знаю, Вика. Пойдём, покажу тебе наш секретный штаб. Мы будем там пить чай и играть в настолки, пока всё не утихнет.
В тот момент Вика Николаева впервые за долгие, бесконечные месяцы улыбнулась по-настоящему искренне, тепло, забыв о боли. Она ещё не знала, что эта Адель, спасшая её в тот промозглый вечер, станет для неё и самым близким человеком, и самым жестоким испытанием в жизни. Но тогда, сидя на старой, пахнущей сыростью скамейке, она чувствовала только странное, щемящее тепло чужой руки и смутное, щекочущее предчувствие, что эта встреча, не случайность, а судьба.
Итак, я приняла решение,разделить бонусную часть на две ипостаси. В одной из них,застынут легкие и счастливые мгновения Вики, ее улыбка, ее покой и радость бытия. В другой же, кровавые и пронзительно грустные сцены, полные жестокости и ледяного отчаяния. А так же, если вам не составит труда, пожалуйста, продвигайте мой фанфик. Мне безумно приятно осознавать, что нас становится больше с каждым днем. Это дает мне невероятный стимул работать над историей и собой впринцепе.
Всех обняла,кошки!