7 часть.
Они молча убирали комнату. Лида собирала пустые банки в пакет, и делала это с неестественной аккуратностью, словно перебирала не мусор, а доказательства в деле о преступлении, которого никто не совершал. Фея с остервенением смахивала крошки с дивана мокрой тряпкой, которую нашла на кухне, движения её были резкими, почти агрессивными, будто она пыталась стереть не только грязь, но и сам запах недавней ссоры. Диана так и не вернулась. Настя — тем более. Казалось, они просто растворились в темноте коридора, оставив после себя лишь тяжелый, спертый воздух обиды и осколки разбитой пепельницы на полу.
— Она придет. — Сказала Лида, не оборачиваясь. Ее голос звучал глухо, словно она произносила слова, в которые сама давно перестала верить, но по привычке брала на себя роль голоса разума. — Просто ей нужно время. Романюк быстро заводится, но и отходит быстро. Ты же знаешь.
— Я её вообще не знаю. — Тихо ответила Фея. В горле пересохло, голос сел до хрипоты. — Оказывается...
— Ну, теперь знаешь. — Лида завязала пакет узлом с такой силой, что пластик жалобно скрипнул, протестуя. — Вопрос в том, что ты с этим знанием сделаешь. И какое решение примешь. Не завтра. Не после разговора с Настей. А прямо сейчас. Внутри себя. Она постучала себя пальцем по груди.
Фея не ответила. Она смотрела на балконную дверь, за которой уже совсем стемнело. Дождь, ливший весь вечер, наконец закончился, оставив после себя мокрый, блестящий асфальт и низкое, влажное небо, нависающее над городом тяжелым одеялом. Внизу, под ногами девятого этажа, город горел россыпью оранжевых светлячков. Уютные квадраты окон, желтые дуги фонарей, редкие фары машин, что ползли по мокрой ленте шоссе. Кто-то там, в этих теплых светящихся ячейках, ужинал, кто-то обнимал детей, кто-то пил чай и понятия не имел, что где-то на девятом этаже девушка с синими волосами стоит на краю собственной жизни и решает, жить ей дальше по-старому или разбить все к чертям.
— Ты тоже думаешь, что я дура? — Спросила она, наконец отрывая взгляд от стекла. В отражении она видела только собственную бледную маску.
— Я думаю, что ты просто устала. — Лида села на подлокотник кресла, поджав под себя ноги, и теперь стала похожа на взъерошенного воробья, пережидающего бурю. — Потерялась между своими мирами. Хватаешься за тех, кто не нагружает расспросами, лишь бы облегчить себе жизнь. Она помолчала, подбирая слова, будто пробуя их на вкус. — И Вика это почувствовала. Не потому что она злодей из комиксов. А потому что это её способ выживать. Находить таких, как ты, и делать их своими. Не со зла даже. Ради веселья, азарта. Ради того, чтобы рядом всегда кто-то был, кто скажет: «Ты права, ты лучше всех».
— А если она правда хотела помочь? — Голос Феи дрогнул. Ей так отчаянно хотелось, чтобы это была правда.
— Может и хотела. — Лида пожала плечами, и в этом жесте было столько усталости, будто она прожила не семнадцать, а все пятьдесят. — Только помощь, которая ломает других, называется уже по-другому. Паразитизмом. Или, если хочешь, вампиризмом. Не в мистическом смысле, а в самом житейском. Забирать себе чужую энергию, чтобы чувствовать, что ты жива.
Фея опустила голову. Перед глазами стояла та девушка. Лика. Муза. Она смотрела на Фею из каждого темного угла, отражалась в каждой капле на оконном стекле, и исчезала ровно в тот момент, когда Фея была готова закричать. Может, это был алкоголь? Может, синеволосая просто сходит с ума? Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли.
— Как её звали полностью? — Спросила она. Спросила и тут же испугалась ответа, будто имя могло вызвать призрака.
— Лика Морозова. — Лида произнесла это быстро, словно выплюнула что-то горькое и противное. — Она училась с нами всего два года. Хорошо рисовала. Любила придумывать в голове хорошие концовки и не верила в плохие. — Орлова замолчала, и в повисшей тишине стало слышно, как гудит старый холодильник на кухне. — Хорошая была. Очень жизнерадостная. Сияла ярче всех, даже когда у самой внутри всё разваливалось на куски. А «Музой» её Николаева начала звать, оттуда и пошло. Лике очень нравилось, она везде себя так подписывала. Даже в записке... — Лида запнулась, сглотнула ком в горле. — Ну, ты поняла. На надгробии тоже попросила добавить это прозвище. — Она тяжело вздохнула, и этот вздох повис в воздухе, как свинцовое одеяло, накрывая их обеих.
И вот петля настигает снова. Спустя время, которое ничему её не научило, она душит сильнее, не давая вырваться, забирая весь кислород себе. Колени Кастерской подкашиваются, и она падает на холодный ламинат, потом ладони, потом и вовсе всё тело валится вбок. Голос Лиды становится размытым, звучит будто издалека, из-под толщи ледяной воды.
Раз. Два. В голове Феи всплывает Николаева. Чертова Николаева, которая медленно поднимает и опускает руку, показывая, как дышать. Вдох. Выдох. Паника отступает на миллиметр. И это действует. Помогает. Петля отпускает горло, давая насладиться воздухом, кислым, холодным, живым.
— Эй, ты чего? — Испуганно завертелась Лида, падая рядом на колени. В её глазах неподдельный, дикий ужас. Будто она впервые застает такое, хотя скорее всего так и есть. Они не были настолько близки, чтобы Лида знала о приступах Феи. — Фей! Слышишь меня?
— Все хорошо. — Выдохнула Фея, медленно садясь. В ушах шумело, как в пустой ракушке. — Правда. Просто... воздух кончился.
Лида не поверила, но спорить не стала. Только помогла встать, крепко сжав локоть, будто боялась, что та снова упадет.
— Настя до сих пор хранит её фото в телефоне. — Тихо сказала Лида, возвращаясь к разговору, будто ничего не случилось. Будто эта пауза была просто паузой. — Раньше часами смотрела на них, потом перестала. До встречи с тобой... — Она запнулась, подбирая слова. — А недавно вот опять начала разговаривать с её фотографиями. В общем, тяжело ей. Очень.
Фея почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Лика. Настя. Вика. Все они сплелись в один тугой, колючий узел, который затягивался на её шее уже вторую неделю.
— Мне нужно с ней поговорить. — сказала она твёрже, чем чувствовала себя на самом деле.
— Знаю. — Кивнула Лида, уже накидывая куртку. — Завтра. Сегодня она не возьмет трубку. Дай ей время. Ей. — Лида замялась. — Ну и себе.
— А если Вика напишет? — вырвалось у Феи.
— А что ты ей скажешь? — Вопрос повис в воздухе острым лезвием.
Фея задумалась. Долго. Так долго, что Лида уже успела застегнуть молнию, найти ключи и взять с тумбочки забытую зажигалку. Тишина растянулась на минуту, вторую, третью.
— Не знаю. — Призналась она наконец. Голос сел до шепота. — Правду. Что я пока не понимаю, кому верить. Но, Лида, я боюсь это признавать, но мне хорошо с ней. Очень. С Викой. Когда она смеётся, когда тащит меня куда-то в два часа ночи, когда говорит, что я особенная. Я знаю, что это, скорее всего, ложь. Но внутри всё равно становится тепло.
Лида усмехнулась. Впервые за вечер не горько, а почти тепло. По-человечески. С каким-то странным пониманием, от которого Фее захотелось разреветься.
— Это уже честно. — Сказала Орлова. — Для начала сойдёт. Быстро учишься говорить правду, это радует. Даже если правда ужасна.
Она подошла к двери, замерла на пороге, обернулась. Ее фигура вырисовывалась на фоне тусклого света коридора.
— Идёшь? Я провожу. Не хочу оставлять тебя одну в пустой квартире. Здесь и без того призраков хватает.
Фея кивнула. На прощание она ещё раз оглянулась на балкон. Стемнело окончательно. В той же темноте. В той же высоте. Чужие люди, чужие жизни, которые не знали, что на девятом этаже напротив девушка с синими волосами учится дышать заново, делая вдох за вдохом.
«Только выбирать придется самой».— повторила она про себя, нажимая кнопку лифта. И эта мысль была страшнее любой панической атаки.
-—————————————————————
После того разговора прошло уже два месяца. Два месяца, растянувшихся как жвачка на подошве. Липких, грязных и бесконечных. Два месяца, за которые можно было забыть всё, переписать историю заново, но нет. Не на следующий день, не через неделю и даже спустя два сраных месяца, они так и не поговорили. Ни разу.
Настя не сбегала. Она просто исчезала из поля зрения Феи с той же беззвучной легкостью, с какой исчезает утренний туман под первыми лучами солнца. Не пыталась наладить общение, но и не делала ничего, чтобы его разрушить окончательно. Она просто... отсутствовала. Романюк общалась с Дианой и Лидой, писала в общую группу про какие-то глупости, про нового кота, про сериал, про то, как сдала долги. Но как только на горизонте появлялась Фея, она словно испарялась, становилась невидимкой. Иногда Кастерская думала, что их дружба и вправду была иллюзией. Придуманной лишь у неё в голове. Пустой, красивой картинкой, за которой не было ничего, кроме её собственного отчаянного желания быть кому-то нужной.
Лида с Дианой держали нейтралитет. Они пытались помочь каждой одинаково. Писали «как ты?» Насте, писали «держишься?» Фее, но чувствовалось, что они устали быть переговорщиками и почтальонами в этой войне, где никто не хотел стрелять первым. Фея была слишком гордой, чтобы просить о помощи. А Настя просто устала. Устала спасать то, что уже погрязло глубоко. Устала вытаскивать людей, которые сами не хотят хвататься за протянутую руку.
С Николаевой Фея теперь виделась редко. Списывалась тем более. После той встречи,перед походом к Диане,Вика словно потеряла интерес, или сделала вид, что потеряла. Она помирилась с Шайбаковой и всё время торчала с ней. Её было не узнать,будто рядом вообще другой человек, только с теми же глазами. Такими же пустыми, такими же голодными до чужого внимания и обожания. Она стала больше пить — это Фея заметила сразу, потому что видела темные круги под глазами, дрожащие пальцы, эту вечную бутылку в рюкзаке, которую она прятала так неловко. Спать Вика будто перестала вообще, на уроках её голова то и дело падала на парту, а джинсы вечно были испачканы какой-то грязью.
Кастерскую толкнула в плечо соседка по парте, и та вздрогнула, выныривая из своих мыслей, как из воды. Перевела взгляд на неё, потом на учителя, который уже минут пятнадцать пытался её дозваться, стоя у доски с указкой в руке.
— Кастерская, хватит в облаках летать! — Голос прозвучал строго, но не зло. Учительница вздохнула, поправила очки. — Сегодня дежурите с Романюк, а то у нас проверка завтра. Класс должен сиять. А вы как раз дружные.
Фея перевела взгляд на Настю. Та сидела через три ряда, смотрела в окно на серое декабрьское небо и даже не пошевелилась. Будто вообще этого не слышала. Будто Феи не существовало. Будто всё, что было между ними, прогулки, разговоры, ночные переписки, стерли ластиком, оставив только белый шум.
После звонка в коридоре было шумно и суетливо. Фея перехватила Лиду, которая торопилась куда-то с телефоном в руке, и они отошли к окну, подальше от потока учеников. Обсуждали планы на выходные, небрежно, натянуто, потому что тема Насти и Вики висела между ними невидимым забором из колючей проволоки. И в тот момент, когда Лида уже начала рассказывать про какую-то новую кофейню, мимо, почти бегом, пролетела Романюк. Настя не посмотрела на Фею. Она просто выплюнула на ходу, даже не сбавляя шага.
— В полшестого жду. Не опоздай.
И скрылась за поворотом, оставив после себя шлейф дешёвых духов и хлопнувшую дверь туалета.
Фея смотрела ей вслед целую минуту. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Два месяца молчания, и вот тебе. Четыре слова. Даже не взгляд.
— Она придёт? — Тихо спросила Фея у Лиды, чувствуя, как ладони становятся влажными.
— Не знаю. — Честно ответила та. — Но если не придёшь ты, точно никто не придёт.
Весь оставшийся день Кастерская ходила сама не своя. На уроках не слушала, в столовой не ела, на звонок матери не ответила. Она прокручивала в голове все возможные варианты разговора. Миллион сценариев. В каждом из них Настя либо молчала, либо кричала, либо уходила, хлопнув дверью. В каждом из них Фея оставалась одна.
В половине шестого она стояла у дверей кабинета, где они должны были мыть доски и подметать пол. Настя пришла ровно в 5:30, ни секундой раньше, ни секундой позже. В руках ведро и две тряпки. Лицо каменное, непроницаемое.
— Начинай с досок. — Холодно сказала она, бросая одну тряпку на парту. — Я пыль вытру.
— Насть. — Начала Фея, чувствуя, как пересыхает во рту, будто она глотала песок. — Давай просто... поговорим.
— Мы работаем. — Отрезала Романюк, не оборачиваясь. — У нас проверка, Кастерская. Не до разговоров.
Она взяла влажную тряпку и начала яростно тереть подоконник так, будто хотела стереть не только пыль, но и само своё существование с лица земли. Фея стояла посреди класса с тряпкой в руках и понимала, два месяца иллюзий кончились.
Прямо сейчас, в этом пахнущем пылью и мелом кабинете с облупившейся краской, решалась не судьба дежурства. Решалась судьба того, останется ли у неё хоть кто-то, кроме Вики Николаевой, которая уже второй месяц скатывается в пропасть, таща Фею за собой в холодную бездну.
— Я не уйду. — Тихо, но твердо сказала Фея, садясь на стул учителя. — Не уйду, пока ты не посмотришь на меня. Я устала быть твоим призраком, Настя. И я не хочу быть плохим воспоминанием прошлого. А тем более... заменой Музы.
Тряпка выпала из рук Романюк. Она медленно, очень медленно повернулась, будто ей было физически больно совершать это движение. И Фея наконец увидела её глаза, красные, опухшие, с темными кругами, полные такой сырой, незаживающей боли, что захотелось закрыть лицо руками.
— Ты... — Голос Насти сорвался. — Ты не смей произносить её имя. Не смей, слышишь? Ты не имеешь права.
— А на что я имею право, а? Скажи мне, блять, уже наконец! — Голос Феи сорвался на крик от бессилия. — Ты молчишь, бегаешь от меня, как от маньяка, делаешь вид, что меня не существует, но поговорить так и не решалась! Прекрасно, Романюк! — Кастерская чуть ли не орала, прекрасно понимая, что проблема именно в ней, но не в силах остановиться.
В классе повисла такая звенящая тишина, что стало слышно, как за окном чихает дворник, который точно курил за школой. Настя опустилась на корточки, прижалась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками. Ее плечи вздрагивали. И тогда Фея сделала то, на что не решалась два месяца, подошла, села рядом на холодный пол и молча положила ладонь на её плечо, чувствуя, как та дрожит.
— Фей, мы обе ужасные дуры. — Прошептала Настя сквозь слезы. — Вся эта дружба строилась на вранье и красивой картинке. А она... Она была для меня всем, понимаешь? Всем.
Фея сжала её плечо сильнее. За окном пошел снег, первый декабрьский снег крупный, пушистый, какой бывает только в начале зимы. Зимняя сказка, но девушки так и продолжили сидеть какое-то время молча, лишь поглядывая друг на друга и дыша в такт, синхронизируя дыхание.
— Мы приберемся. — Сказала Фея твердо. — Но сначала давай попробуем спасти друг друга. По-честному. Без прошлого. Без масок. Просто...
Настя подняла на неё заплаканные глаза. И впервые за два месяца, слабо, едва заметно, с дрожью в уголках губ, но улыбнулась.
— Когда я первый раз тебя увидела со спины, я испугалась. — Призналась Настя. — Во мне был животный страх. Я увидела в тебе ее. Все движения, привычки, даже это чертово поле, на котором ты вечно сидишь. Она его обожала. Мы сидели там, слушали музыку, она все мечтала о будущем, как станет иллюстратором книг, а потом еще долго рисовала меня, прося не вертеться.
«Год назад»
— Настена, ну не крутись, мне чуть-чуть осталось! — Кричала девушка, держа в зубах карандаш и ловко крутя пальцами. Ее синие волосы развивались на летнем вечернем ветру, а голубые глаза были прищурены от сосредоточенности.
— Да я так уже минут двадцать сижу, ты издеваешься, можно уже каждую морщинку запомнить! — Настя недовольно крутила головой, но улыбалась. Она любила эти моменты. Когда Лика рисовала её, не фотографировала, не снимала на видео, а именно рисовала, водя карандашом по бумаге, словно пыталась поймать не лицо, а саму душу, вытащить её наружу.
— Заткнись и сиди смирно! — Беззлобно огрызнулась Лика, поправляя выбившуюся прядь синих волос. — А то нарисую тебя с третьим глазом или с хвостом русалки. Или с хвостом и третьим глазом одновременно. Будешь потом всем показывать: «Вот, меня Муза нарисовала, я такой уникальный экземпляр».
— Ой, всё! Ты вообще откуда это прозвище взяла? Дурацкое такое! — Настя рассмеялась и наконец расслабила плечи, позволив себе просто быть. Просто сидеть на старом пледе, расстеленном на траве, слушать, как шумит город где-то внизу, а здесь, на поле, только они вдвоём и бесконечное летнее небо, которое никак не хотело темнеть, разливаясь акварелью заката.
Лика замолчала. Сосредоточенно водила карандашом, иногда прикусывая губу от усердия. Она всегда так делала, когда рисовала что-то важное. Настя знала эту привычку. Знала, как она заправляет прядь за ухо, как у неё смешно дергается бровь, когда что-то не получается. Знала всё. И думала, что будет знать вечно.
— Ничего не дурацкое, мне же идет! Готово! — Лика отложила карандаш, сдула с бумаги крошки ластика и протянула рисунок Насте с такой гордостью, будто это был не портрет подруги, а «Мона Лиза» собственноручной работы. — Держи. Для тебя. Носи с собой и вспоминай, какая я талантливая.
Настя взяла рисунок и замерла. На нём была она с растрёпанными ветром волосами, с лёгкой, счастливой улыбкой, с глазами, в которых отражалось закатное солнце. Но главное, внизу, на полях, Лика подписала своим аккуратным почерком: «Моей самой лучшей Настене. Спасибо, что ты есть. Твоя Муза».
— Дура ты, сто процентов это Николаева замешена. — Тихо сказала Настя, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Дура и художница. Художница, которая не умеет рисовать себя счастливой.
Лика прищурилась, и в её голубых глазах мелькнула тень. Всего на секунду. А потом она снова улыбнулась ярко, наиграно, по-своему.
— Моя Викуля лучшая, а ты чего так на нее взъелась, я понять не могу. Ревнуешь просто. А себя я счастливой не вижу, вот и не рисую.
Настя тогда не поняла, почему её сердце сжалось от этих слов, будто в ледяную воду окунулось. Она просто обняла Лику и прошептала в макушку, пахнущую ветром, летом и какими-то духами.
— Ты тоже будешь счастлива. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Обещаю.
Лика ничего не ответила. Только прижалась крепче и уткнулась носом в плечо Насти. А через три месяца её не стало.
«Настоящее»
— Она всегда так говорила. — Голос Насти дрожал, когда она подняла глаза на Фею, в них стояли непролитые слезы. — Что умеет рисовать счастье для других, а для себя, нет. И я клялась, что сделаю её счастливой. А потом... — Она замолчала, сглатывая. — Потом пришла ты. И у тебя такие же синие волосы. И такая же привычка закусывать губу, когда сосредоточена. И ты носишь такую же куртку с нашивками и огромный рюкзак. Ты... ты как её отражение, Фей. Только ты живая. И я не знала, что мне с этим делать. Боялась, что если подойду ближе, просто заменю её тобой. И тогда она умрёт по-настоящему. Уже не в теле, а в моей памяти. А это я себе не прощу. Никогда.
Фея молчала. Пальцы всё ещё лежали на плече Насти, согревая, напоминая, что она здесь, живая, настоящая, не призрак, не иллюзия.
— Я не хочу быть заменой. — Тихо, но твердо сказала Фея. — И никогда не хотела. Я просто хотела, чтобы ты видела меня. Не Лику. Фею. Которая тоже боится, тоже сходит с ума, тоже не знает, куда ей идти. Которая тоже тянется к тебе, потому что ты... — Она запнулась, подбирая слова, чувствуя их вес. — Потому что ты настоящая, Настя. Ты не врёшь, когда грустно. Ты не пытаешься казаться лучше, когда внутри всё разваливается. Ты просто есть. И для меня это важно. Для меня важно, чтобы ты была. Даже если мы будем молчать ещё два месяца. Даже если мы будем орать друг на друга. Только не исчезай. Пожалуйста.
В класс тихо вошла Лида. Она открыла дверь, увидела их сидящими на полу у стены, прижавшихся плечом к плечу, и на её лице промелькнула такая смесь облегчения и боли, что она просто присела на первую парту и уставилась в пол, давая им пространство.
— Вы как? — Спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишней дрожи.
— Уже лучше. — Ответила Настя. И это было честно. Впервые за два месяца, абсолютно, кристально честно. — Мы приберёмся. Правда. Просто дай нам ещё пять минут.
Лида кивнула и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь, оставляя их вдвоем в тишине кабинета. А Фея и Настя ещё долго сидели на холодном полу, глядя, как за окном кружатся первые снежинки, такие же хрупкие, такие же белые, как их попытка начать заново с чистого листа.
Фея глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди отпускает. Не до конца, но хотя бы настолько, чтобы можно было дышать без острой, режущей боли.
— Насть. — Начала она осторожно, боясь спугнуть момент. — А что, если мы попробуем не спасать друг друга? А просто быть рядом? Я не хочу быть твоей новой Ликой, я хочу быть Фей. И хочу, чтобы ты была просто Настей. — Она горько усмехнулась собственным словам. — Мы обе устали быть чьими-то проектами, чьими-то отражениями. Может, просто... будем собой. Романюк и Кастерской. Без масок, без прошлого, без долгов. Тем более вряд ли ваша Морозова, была таким же крутым боксером. — Скорчила рожицу Фея.
Настя вытерла глаза ладонью и слабо улыбнулась той самой улыбкой грустной, но уже чуть теплее, чем минуту назад.
— Это сложно.— Призналась она. — Очень сложно. Но мы же справимся?
— А ты и не должна справляться. — Твёрдо сказала Фея. — Я сама могу нести свою ответственность. Просто будь рядом, слышишь? Просто будь, когда мне страшно. И я буду.
— Договорились. Ты и вправду вообще непохожа на нее,ты смелее.
Фея медленно, очень осторожно, будто боясь спугнуть, положила голову на плечо Насти. Та сначала напряглась, а потом выдохнула, долго, с присвистом, и позволила себе прижаться в ответ, чувствуя тепло другого человека.
За окном продолжал идти снег. Белый, холодный, но невероятно чистый, стирающий грязь и старые раны, дающий шанс начать всё с белого листа. И когда через полчаса они наконец взялись за тряпки и начали мыть доски, молча, но уже без той тягостной тишины, что висела между ними последние два месяца. Фея поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать. Ни к Вике, которая тянет её в пропасть. Ни к маме, которая не понимает. Ни даже к Лиде, которая так старалась быть мостом.
Она просто стояла в классе, пахнущем мелом и влажной тряпкой, и чувствовала, что впервые за долгое время она не одна.
— Насть. — Позвала она, когда Романюк уже протирала последнюю парту.
— М?
— Лида уже заждалась нас в коридоре. Она, наверное, думает, что мы тут друг друга убили или того хуже, помирились без неё.
— Без неё точно никуда. — Рассмеялась Фея и взяв Настю под руку, первая шагнула к выходу.
Коридор встретил их приглушённым светом ламп и запахом хлорки. Лида стояла у окна, засунув руки в карманы, и смотрела, как кто-то во дворе школы лепит снеговика. Услышав шаги, она обернулась, нахмурилась, заметив, как они держатся под руку, но ничего не сказала. Только усмехнулась и махнула рукой.
— Ну что, девочки, закроем эту шарашкину контору и пойдём пить чай? Я знаю место, где делают такой яблочный пирог, что даже призраки сбегаются на запах.
Настя и Фея переглянулись. В глазах каждой читалось одно и то же.
— Идём.
И они пошли втроём по тёмному коридору, оставляя за спиной старый кабинет, грязные тряпки и два месяца молчания. Впереди был декабрь, холод и новый снег. А ещё — неизвестность. Но почему-то Фея не боялась её так, как раньше.
Потому что впервые за долгое время она знала, даже если она упадёт, рядом будут те, кто поможет встать. Не из жалости, не из долга. А просто потому что они есть. Настоящие. Сбитые с толку. Но живые.
И в этом, возможно, и было самое главное счастье, не быть идеальной, не быть заменой, не быть чьей-то иллюзией. Просто быть собой и позволять другим быть собой рядом.
Когда они уже выходили из школы, Фея почувствовала, как вибрирует телефон в кармане. Достала, взглянула на экран. Вика.
Она смотрела на имя, высвечивающееся на экране, несколько долгих секунд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Потом перевела взгляд на Настю, которая уже стояла в дверях, запрокинув голову и ловя ртом снежинки, смеясь над чем-то своим. На Лиду, которая отряхивала шапку и улыбалась.
Фея убрала телефон обратно в карман. Не ответила.Вместо этого она выдохнула, расправила плечи и шагнула в снег. Белый, холодный, настоящий.
Впервые за долгое время она чувствовала, что дышит правильно. Глубоко. Свободно.
Приношу извинения. работа отнимает время, но пока оно есть, пишу. Заранее извиняюсь, если могут быть ошибки, но, вроде, я всё сверила. В качестве извинения напишу бонус от лица Вики. Всех люблю, котятки!