Safe Mode (Безопасный режим)

Сеул встретил его дождём.

Мелким, февральским, тем который не промочит насквозь но создаёт ощущение что весь мир слегка влажный и слегка серый.
Со-Джун смотрел на него через стекло машины — на улицы которые знал наизусть, на вывески которые не замечал уже годами, на людей спешащих под зонтами по своим делам — и думал что Сеул не изменился ни на один пиксель.

Изменился он.

Это было неприятное открытие.

Не драматическое — просто неприятное, как бывает неприятно обнаружить что любимая куртка больше не застёгивается.
Не куртка стала меньше.
Ты стал другим.

Минхо сидел рядом и молчал.

Значит понимал.

— Агентство хочет встречу завтра, — сказал он наконец.
— Хорошо.
— Контракт с брендом одежды. Съёмки в марте.
— Хорошо.
— И ещё один запрос — документальный проект, три месяца.
— Беру.
Минхо повернул голову.
— Со-Джун.
— Мм.
— Ты только что согласился на три месяца не читая условий.
— Пришли на телефон, прочитаю.
— Ты не будешь читать.
— Буду.
— Со-Джун. — Минхо говорил терпеливо, тоном человека давно привыкшего к определённой разновидности упрямства. — Ты набираешь работу чтобы не думать.
Со-Джун смотрел в окно.
— От мыслей болит голова.
— Не уверен что твой план верный.
— Есть други предложения?
— Не уверен.
— Я о том же. — он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Я просто выбился из ритма вот и все, нужно опять в него вернутся.

Минхо посмотрел на него — долго, с той проницательностью двенадцати лет дружбы которую невозможно обмануть — и ничего не сказал.

Потому что было нечего.

Потому что Со-Джун был прав и неправ одновременно.

Потому что иногда лучше промолчать.

Квартира в тридцать восьмом этаже встретила его тишиной.
Он поставил чемодан у входа.
Огляделся.
Всё было на месте — панорамные окна, минималистичная мебель, вид на Сеул который в хорошую погоду уходил до горизонта. Агентство присылало уборщицу раз в неделю и всё всегда было идеально.

Идеально и пусто.

Он всегда так думал об этом пространстве — моё, правильное, удобное.

Сейчас стоял посреди гостиной и думал слово которое раньше не приходило.

Клетка.

С большими окнами.

Хорошим видом.

Он прошёл к окну.
Сеул внизу был огромным и равнодушным — миллионы огней, миллионы историй, ни одна из которых не имела к нему отношения.

Телефон завибрировал.
Соён.
«Ты вернулся? Я приеду вечером».

Он смотрел на сообщение.
Долго.
Потом написал: «Да. Приезжай».

Соён приехала в восемь.
Он открыл дверь и первое что подумал — она красива. Это была объективная констатация, не чувство — как можно констатировать что небо синее или что архитектура здания интересная. Хан Соён была одной из самых красивых женщин в корейском шоу-бизнесе и знала это — носила свою красоту как хорошо сидящее пальто, без усилий, как вещь которая просто есть и которую не нужно объяснять.
Тёмные волосы до плеч.
Безупречная кожа.
Взгляд умный и чуть отстранённый — взгляд человека привыкшего оценивать пространство прежде чем входить в него.

Она вошла.

Огляделась.

— Ты не распаковался.
— Только приехал.
— Чемодан у двери.
Он громко вздохнул.
— Просто заметила. — Она прошла на кухню — своим привычным движением человека знающего где что лежит — и поставила чайник. — Как Милан?
— Хорошо.
— Я видела фото с презентации. Хорошие вышли.
— Да.

Чайник начал греться.

Соён стояла у окна — спиной к нему, глядя на ночной Сеул — и Со-Джун смотрел на её силуэт и думал что они делали это тысячу раз. Он на диване, она у окна, чайник на кухне, Сеул за стеклом. Всё на своих местах.

Всё — не на своих местах.

— Соён, — сказал он.
— Мм.
— Нам нужно поговорить.

Она не обернулась сразу.
Секунда.
Две.

Потом повернулась.

Посмотрела на него.

И он увидел — в её взгляде не было удивления. Совсем.

— Я знаю, — сказала она просто.
Он не ожидал этого — или ожидал, но не так быстро.
— Знаешь?
— Со-Джун. — Она произнесла его имя с той усталой нежностью с которой говорят о чём-то давно понятном. — Я умная женщина.

Он молчал.

Она прошла к дивану. Села — не рядом с ним, в кресло напротив. Закинула ногу на ногу. Взяла подушку и положила на колени — привычный жест, она всегда так делала когда готовилась к трудному разговору.

— Говори, — сказала она.

Со-Джун смотрел на неё.
На это красивое спокойное лицо.
На женщину с которой прожил рядом два года.
И думал — не в первый раз, но сейчас острее чем когда-либо — что никогда не знал её по-настоящему. И она его. Они были рядом — два красивых человека с правильными отношениями которые хорошо смотрелись на фото — и это было всё что между ними было.

— Я думаю нам нужно закончить, — сказал он.
Ровно.
Без жестокости.
Просто — факт.

Соён кивнула.
Медленно.
— Хорошо.

Одно слово.

Он ждал большего — не истерики, Соён никогда не устраивала истерик, это было не в её стиле — но чего-то. Вопроса. Возражения. Хоть чего-то что говорило бы что два года имели вес.
Но она просто кивнула.

— Хорошо, — повторила она. — Я ждала этого разговора. — Пауза. — Дольше чем ты думаешь.
Со-Джун смотрел на неё.
— Ты тоже...
— Мы оба знали. — Она пожала плечом — элегантно, без лишних движений. — Просто оба делали вид. Это удобно пока удобно.

Чайник щёлкнул — вскипел.
Никто не встал.

— Соён, — сказал он. — Я сожалею что..
— Не надо. — Она покачала головой. — Не надо этого. — Пауза. Она смотрела на него — внимательно, с тем выражением которое он редко видел у неё: открытым. — Ты вернулся другим.
— Что?
— Из Милана. — Она смотрела на него. — Ты вернулся другим. Усталым — да. Но в глазах что-то появилось. — Она чуть склонила голову. — Ты давно так не выглядел.

Со-Джун ничего не сказал.

Соён смотрела на него ещё секунду.

Потом небрежно, почти лениво — слишком небрежно, слишком лениво — спросила:
— У тебя кто-то есть?

Тишина.

Со-Джун не ответил сразу.
Не потому что хотел скрыть.
Потому что не знал как ответить честно на этот вопрос.
Есть ли у него кто-то?
Человек который улетел во Вроцлав и сказал что хочет забыть всё что было? Человек которому он позвонил утром в аэропорту и который не взял трубку? Человек о котором он думал всю дорогу домой — в самолёте, в машине, сейчас, стоя напротив женщины с которой собирался расстаться?

— Нет, — сказал он наконец.

Соён кивнула.
Снова — слишком спокойно.
— Ладно.

Что-то в этом ладно было неправильным.
Не злым. Не обиженным.
Просто — неправильным.
Как бывает неправильным слово которое звучит нейтрально но несёт в себе что-то что пока не проявилось.
Он заметил.
Но не стал разбирать.

— Соён. — Он говорил осторожно. — Есть одна просьба.
— Говори.
— Я не хочу делать заявление прессе раньше времени. Если хочешь — подождём пока у тебя не закончатся съёмки. Чтобы не было лишнего шума именно сейчас.

Соён посмотрела на него.

Что-то мелькнуло в её взгляде — быстро, почти неуловимо — и исчезло.

— Хорошо, — сказала она. — Съёмки заканчиваются в конце марта.
— Конец марта. Договорились.

Она встала.
Подобрала сумку.
У двери обернулась.
— Со-Джун.
— Мм.
Она смотрела на него — на этого человека с которым провела два года, который был красивым и закрытым и правильным, который всегда держал дистанцию даже когда был рядом — и подумала что никогда не знала его по-настоящему.

Но теперь он смотрел иначе.

— Надеюсь оно стоит того, — сказала она тихо.
Не зло.
Просто — тихо.

Она ушла.

Со-Джун стоял посреди квартиры и слушал как стихают её шаги в коридоре. Звук закрывающихся дверей.
Потом тишина.

Потом — Сеул за окном, всегда Сеул, огромный и равнодушный.

Он прошёл к окну.

Смотрел вниз.

И думал — против воли, как думают о том что запрещают себе думать — о далекой Польше. О Вроцлаве. О девяноста двух мостах и гноме-хакере и ночных дорогах в сторону Судет.
О серых глазах.
О том как она стояла в аэропорту с руками в карманах и мёртвым лицом.
Он закрыл глаза.
Просто знакомая.

Никогда еще он не заплатил столько за пару слов.

Первая неделя после Милана была расписана по минутам.

Со-Джун сделал это сознательно — позвонил менеджеру ещё из аэропорта, сказал что готов смотреть все предложения которые раньше откладывал. Менеджер не скрывал удивления — Со-Джун обычно был разборчив, брал паузы, думал.
Сейчас сказал: присылай всё.

Съёмки рекламы — три дня.
Фотосессия для журнала — день.
Встреча с режиссёром по новому проекту — два часа.
Запись саундтрека — весь вечер.

Он заполнял время как заполняют пространство — методично, без пропусков, не оставляя ни одной щели через которую могло бы просочиться что-то ненужное.

Ненужное просачивалось всё равно.

В три часа ночи — когда всё заканчивалось и квартира становилась слишком тихой и слишком пустой — оно приходило.
Без предупреждения.
Без логики.
Просто — Флоренция, мост над рекой, её губы, его ладони у её лица.

Что в тебе настоящего.

Он садился на кровати.
Смотрел в темноту.
И думал что не помнит когда ему было так больно.
По-настоящему больно — не от усталости, не от работы, не от чужих слов в прессе. А вот так. Изнутри. Тем тупым ноющим способом которым болит что-то что было живым и которому не дали остаться живым.

Он злился.

На неё — за то что атаковала именно туда куда нельзя.
За что в тебе настоящего — три слова которые она выбрала не случайно, она никогда ничего не делала случайно.
На себя — за то что позволил. За то что открылся. За то что думал будто это безопасно.
За то что до сих пор думает о ней.

— Хён, — сказал Минхо на третий день, появившись в его гримёрке между съёмками с двумя стаканами кофе. — Ты выглядишь ужасно.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Я понял.
Минхо поставил кофе. Сел. Посмотрел на него с той прямотой которую мог себе позволить только он.
— Ты собираешься так жить?
— Как?
— Как человек заколачивающий окна изнутри.
Со-Джун отпил кофе.
— Это метафора?
— Это диагноз.
— Минхо.
— Со-Джун. — Минхо говорил тихо но твёрдо. — Я был там. Я видел что происходило всю неделю. И я видел аэропорт.
Со-Джун смотрел в стакан.
— Она сделала выбор.
— Она испугалась.
— Это её право.
— Это так. — Минхо помолчал. — Но ты тоже испугался. Когда подошли те девушки.

Тишина.

— Я не подумал, — сказал Со-Джун.
— Знаю. — Минхо кивнул. — Но она подумала. Она думает обо всём. Это её способ существовать.

Со-Джун поставил стакан.

Посмотрел в окно гримёрки — на серый сеульский двор, на голые деревья, на кошку которая сидела на парапете и смотрела куда-то с видом существа решившего все вопросы.

— Минхо, — сказал он.
— Мм.
— Мне нужно чтобы ты не говорил об этом больше.
Минхо посмотрел на него.
— Хорошо, — сказал он.
— Пока я сам не скажу.
— Хорошо.
Пауза.
— Зося написала мне вчера, — сказал Минхо как бы между прочим.
Со-Джун посмотрел на него.
— Минхо.
— Просто сообщила что долетели нормально.
— Минхо.
— Ничего больше. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Клянусь.

Со-Джун смотрел на него ещё секунду.

Потом снова отвернулся к окну.

Кошка с парапета ушла.

— И как она? — спросил он тихо.
Пауза.
— Зося не написала, — сказал Минхо осторожно.
Со-Джун кивнул.
— Понял.

Это молчание — отсутствие информации о том как она — было тяжелее любого конкретного плохого известия. Потому что воображение заполняло пустоту само. И делало это отвратительно.

Минхо поднялся — собирался уходить — и вдруг остановился у двери.

— Да, — сказал он. — Ещё одно.
Со-Джун посмотрел на него.
— Агентство напомнило про кражу данных. — Минхо говорил спокойно но Со-Джун знал его достаточно чтобы слышать под спокойствием что-то другое. — Прошло уже несколько недель. Ничего не всплыло — ни в прессе, ни где-то ещё. Но специалисты говорят что молчание не означает что всё закончилось. Скорее всего часть твоего расписания у них есть. Милан был в расписании.
— И ничего не случилось.
— Пока. — Минхо смотрел на него. — У меня плохое предчувствие хён. Кто-то взял данные и не использовал. Это хуже чем если бы использовал. Это значит что они ждут. Нужно найти серьёзного специалиста который—
— Минхо. — Со-Джун потёр переносицу. — За что я плачу агентству?
— Со-Джун..
— Пусть найдут кого-нибудь кто с этим разберётся. — Голос усталый. Окончательный. — Я не могу сейчас ещё и об этом думать.

Минхо смотрел на него.
Долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я скажу агентству.

Он ушёл.
Со-Джун остался в гримёрке один.
За окном серый сеульский двор.

Он подумал мельком — очень мельком, не давая мысли развернуться — что где-то в Европе есть человек который занимается именно такими вещами. Который находит то что другие не видят. Который смотрит в код и читает его как текст.

Запретил себе додумывать.

Встал.

Пора было на площадку.

Вроцлав встретил Аню снегом.

Мягким, февральским — тем который ложится на брусчатку Рыночной площади и делает город похожим на открытку. Аня смотрела на него из окна такси и думала что снег красивый и что это совершенно не важно.

Дома всё было на месте.
Три монитора.
Стопка бумаг которую давно нужно разобрать.
Кружка из-под кофе которую Зося не успела убрать перед отъездом.
Запах книг и старого дерева — этот запах она полюбила с первого дня в этой квартире.
Всё на месте.

Всё — не на месте.

— Есть будешь? — спросила Зося из кухни.
— Потом.
— Аня.
— Немного устала. Лягу.

Она не легла.
Открыла ноутбук.
Потому что код был понятным.
Код был логичным.
Код не смотрел на неё определёнными глазами и не говорил ты стала важной тем голосом которым говорят правду которую лучше бы не говорили.

Она открыла файл с расследованием — тот самый след который нашла ещё до Милана, сигнатура взлома, чужой почерк в чужих системах.

Погрузилась.

Первый час был тяжёлым — мысли уходили не туда, возвращались, она снова и снова ловила себя на том что смотрит в экран и не видит его.

Второй час был лучше.

К третьему она уже не думала ни о чём кроме кода.

Это был её способ.
Всегда был.

Прошла неделя.
Зося наблюдала.
Молчала — поначалу.
Потому что знала Аню достаточно чтобы понимать: сразу после не нужно ничего говорить. Нужно дать время. Нужно быть рядом.

Но к концу первой недели она начала беспокоиться.

Не потому что Аня плакала или жаловалась — этого не было. Именно поэтому.

Аня работала.
Не просто много — бесконечно. Вставала в шесть. Садилась за мониторы. Вставала поесть — иногда. Возвращалась. Ложилась за полночь — иногда.

На третий день Зося принесла ей тарелку с едой и обнаружила что Аня смотрит в экран с таким выражением как будто код это единственное существующее в мире.
— Аня. Поешь.
— Поставь рядом.
— Я ставила рядом два часа назад. Ты не притронулась.

Аня подняла взгляд.
Посмотрела на тарелку.

— Прости.
— Не прости, а ешь.
Аня взяла вилку.
Зося села рядом и смотрела как она ест — механически, без внимания к тому что ест, как едят люди у которых голова занята другим.

— Аня, — сказала она тихо.
— Мм.
— Ты не можешь работать вместо того чтобы...
— Зося. — Голос ровный. — Пожалуйста.
— Ты даже не спишь нормально.
— Я сплю.
— По три часа это не называется спать.
— Зося.
— Аня!

Это прозвучало резче чем она планировала.

Аня посмотрела на неё.

Зося смотрела на подругу — на круги под глазами, на напряжённые плечи, на этот взгляд который смотрит но не видит — и чувствовала беспомощность которая бывает когда любишь человека и не можешь помочь.

— Я беспокоюсь, — сказала Зося тихо.
— Не надо.
— Не надо говорить мне что мне не надо беспокоиться.

Аня опустила вилку.
Посмотрела на тарелку.

— Я в порядке, — сказала она. — Работа помогает.
— Работа не помогает. Работа заглушает. Просто позволь себе ненадолго подумать об этом, разобраться в себе.
— Не могу.
— Почему?
— От мыслей болит голова.
Зося открыла рот.
Закрыла.

Вселенная как будто уже слышала эти слова из уст другого человека за 8 тысяч километров от квартиры на Свидницкой.
Два человека на разных концах мира говорили одними словами об одном и том же.

— Хорошо, — сказала Зося наконец. — Работай. Но ешь.
Аня кивнула.
Взяла вилку снова.

След в коде становился яснее.
Это было единственным что работало — единственным что давало ощущение движения, прогресса, смысла. Аня распутывала нить медленно но уверенно — слой за слоем, сигнатура за сигнатурой, выстраивая картину которая становилась всё объёмнее.

Кто-то собирал данные.
Системно. Аккуратно. На протяжении нескольких месяцев.
Не ради денег — это было очевидно по методу. Ради рычага. Ради возможности влиять.
Жертвы — публичные люди. Актёры. Режиссёры. Топ-менеджеры крупных брендов.
Она смотрела на список и боялась что где-то в этом списке может быть он.
Не думала об этом.
Запрещала себе.
Смотрела в код.

На десятый день после возвращения она заснула за мониторами.
Это случилось незаметно — она смотрела в экран, потом перестала смотреть, потом сознание отключилось.
И пришёл сон.

Флоренция.
Мост над рекой.
Его взгляд — тот самый, открытый, без единого слоя защиты.
Он был идиотом.
Просто. Без украшений.
Её губы на его губах — быстро, испуганно, как прыжок.
И потом — его ладони у висков, и его голос, тихий, и Флоренция золотая вокруг.

Она проснулась резко.

Монитор светился.

Вроцлав за окном — тихий, ночной, засыпанный снегом.

Она сидела неподвижно несколько секунд.

Потом почувствовала щёки.

Мокрые.

Она провела по ним ладонью.

Посмотрела на руку.

Встала.

Прошла на кухню. Налила воды.

Выпила стоя у раковины глядя в тёмное окно.

За стеклом снег шёл спокойно и методично — без спешки, без драмы, просто шёл потому что так устроен февраль.

Аня поставила стакан.

Выпрямила спину.

— Всё, — сказала она в темноту. Тихо. Твёрдо. — Хватит.

Она вернулась к мониторам.

Открыла файл.

Посмотрела на код.

И запретила себе.

Не чувствовать — это было невозможно и она была достаточно умна чтобы не ставить невозможных задач.

Думать.

Она запретила себе думать о нём.

Это было выполнимо.

Это было единственное что она могла контролировать.

Она смотрела в экран.

И работала.
До рассвета.

В Сеуле в это время Со-Джун лежал в темноте и смотрел в потолок.
Сон не шёл.
Он не шёл уже десять дней — приходил поздно, уходил рано, оставлял после себя ощущение что отдохнул недостаточно и что это будет продолжаться.

За окном Сеул.

Он думал о горной дороге к югу от города — о том участке где серпантин выходит на гребень и видно обе стороны сразу. Давно там не был. Мотоцикл стоял в гараже под чехлом.
Он думал что скоро возьмёт его.
Поедет туда.
Будет смотреть на город с одной стороны и на лес с другой.
И думал что раньше этого было достаточно — просто ехать, просто смотреть, просто быть там где тихо.

Теперь думал что хотел бы ехать рядом с кем-то.

С конкретным кем-то.

Который едет быстро.

Который сказал — я езжу быстро — так, как говорят люди которые это знают про себя точно и не нуждаются в подтверждении.

Он закрыл глаза.

Перестань.

Открыл.

Сеул светился за окном — огромный, привычный, совершенно не достаточный.

Около трёх часов ночи Вроцлав застыл в неподвижной белой тишине. Снег прекратился, улицы опустели.

Мир спал.

Спали все, кроме Ани.

Она сидела перед мониторами в старой толстовке, с собранными кое-как волосами и красными от недосыпа глазами. На столе остывала очередная кружка кофе. Пальцы ныли от клавиатуры, но она была близко.

Очень близко.

Последние двое суток она почти не выходила из сети.

Охота.

Это состояние заставляло мозг работать на пределе, вытесняя личную боль.

Она держала нить.

На одном из серверов взломщик допустил микроскопическую ошибку: несовпадение временных меток и след старого ключа доступа. Эхо чужого присутствия.

Теперь перед ней раскрывалась структура.

Это не был хакер-одиночка. Действовала группа — слишком системно, дорого и терпеливо.

Они собирали архив уязвимостей: расписания, личные переписки, финансовые документы известных лиц. Не сливали сразу, а копили и сортировали.

Аня открыла очередной зашифрованный каталог.

Строка загрузки ползла мучительно долго: 78%... 81%... 93%...

Файл открылся. Это был список имён.

Сотни актёров, музыкантов, политиков. Напротив каждого стоял статус: «Наблюдение», «Активно», «Архив», «Приоритет».

Она отстранённо сканировала строки глазами профессионала, пока взгляд не зацепился за одну из них.

Мир вокруг неё словно остановился.

«Юн Со-Джун — Приоритет.»

Мозг не сразу принял буквы.

Она перечитала имя несколько раз, будто от этого оно могло измениться.

Аня резко выпрямилась в кресле, усталость испарилась.

Вместо неё пришла жёсткая, холодная концентрация.

Пальцы мгновенно задвигались по клавиатуре.

Написать ему напрямую? Такая мысль даже не возникла.

Существовали чёткие протоколы для ситуаций, когда гражданский объект оказывался целью организованной преступной группы. Эмоции были бесполезны, требовались специалисты с полномочиями.

Аня открыла защищённый канал внутренней связи министерства и создала новый отчёт с высоким уровнем срочности.

Руки подрагивали, но она методично прикрепляла файлы и вбивала текст:

«Обнаружена структура систематического сбора данных о публичных лицах. Предположительно, организованная сеть. Возможно использование информации для шантажа и давления. Один из объектов имеет высокий международный медийный профиль. Отмечен как приоритетный.»

Она загрузила все собранные данные, маршруты атак и паттерны поведения группы. Отдельным зашифрованным архивом ушли файлы, касающиеся Со-Джуна.

«Отправить».

Система запросила подтверждение.

Аня выдержала паузу в несколько секунд и нажала клавишу.

Всё.

Файл ушёл.

В комнате стало слишком тихо.

Она откинулась на спинку кресла и только сейчас почувствовала, как бешено колотится сердце.

С профессиональной точки зрения всё было сделано идеально правильно.

Теперь делом займутся люди, у которых есть ресурсы для защиты.

Так надёжнее.

Аня закрыла глаза.

И всё равно её первая мысль была не о безопасности системы, а о нём.

О том, что где-то в Сеуле Со-Джун сейчас, возможно, спокойно спит, даже не подозревая, что его имя уже внесено в чей-то опасный список.

Она открыла глаза, посмотрела на монитор, где имя Со-Джуна светилось среди сотен других, и впервые за всё время осознала: теперь это больше не история об их разбитых чувствах.

Всё стало гораздо серьёзнее.