ГЛАВА ВОСЬМАЯ: А МОЖЕТ, ПОПРОБОВАТЬ?
Аня не спала.
Лежала на спине и смотрела в потолок.
Час. Два. Три.
За окном Милан жил своей привычной ночной жизнью — редкие автомобили, далекие смазанные голоса, резкий свет фар, скользящий по потолку через узкую щель между шторами. Огромному городу было абсолютно всё равно, что именно происходило в гостиничном номере на четвертом этаже.
Зося спала рядом, дышала ровно и глубоко. Аня слушала это размеренное дыхание и думала.
Сначала — как всегда — о разумном.
О неминуемых последствиях.
О колоссальном расстоянии.
О Со Хён.
О том, что всё это сложно, логистически неудобно и потенциально катастрофично для её психики.
Она препарировала эти мысли весь вечер.
И смертельно устала.
По-настоящему устала, потому что холодный разум гонял одни и те же аргументы по кругу, а внутри, в обход всякой логики, упрямо пульсировало что-то совсем другое.
А почему, собственно, нет?
Мысль пришла тихо, почти лениво. Просто — почему нет? Он ей нравится. Сильно. И она не слепая, она видит, что нравится ему тоже. Не как заезжий актер случайной фанатке. Не как мимолетное приключение в отпуске. По-настоящему. Это чувствовалось слишком ясно, чтобы продолжать притворяться.
Она перевернулась на бок, всматриваясь в темноту.
Люди живут в разных странах.
Люди разводятся, переезжают, полностью пересобирают свои жизни, рушат успешные карьеры и начинают всё заново в сорок, в пятьдесят, в семьдесят лет.
Люди способны на невозможное, когда они действительно этого хотят.
А я хочу?
Наступила тишина. А затем внутри — спокойно, без лишнего драматизма — сформировался ответ: Хочу.
Эта обезоруживающая простота испугала её.
Не «может быть».
Не «наверное».
Не «это паршивая идея».
Просто: хочу.
Она закрыла глаза и мгновенно увидела его.
Флоренция.
Его теплые ладони у её лица.
То, как он смотрел на неё вчера утром. То, как молчал рядом — естественно, без малейшей попытки произвести впечатление. Как будто рядом с ней ему впервые за долгие годы не нужно было играть роль «того самого Со-Джуна».
Аня резко выдохнула.
Да, у него есть девушка.
Но разве он не сказал прямо, что всё давно развалилось?
Разве это её, Ани, отношения?
Разве это её зона ответственности — удерживать чужую жизнь на плаву сильнее, чем сам человек, который в ней находится?
К четырем часам утра она наконец перестала спорить сама с собой и приняла решение.
Попробовать.
Без гарантий, без железной уверенности и без четкого плана на пять лет вперед.
Просто дать им шанс.
Она села на кровати, с силой провела ладонями по лицу, а затем тихо, почти бесшумно проскользнула в ванную. Включила свет и поморщилась от собственного отражения.
Господи.
Выглядела она, мягко говоря, неважно.
Бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами.
Она оперлась руками о раковину и упрямо посмотрела себе в глаза.
— Ну и что, — хрипло прошептала она своему отражению. — Разве я не имею права просто чего-то захотеть?
Отражение промолчало.
— Я хочу, — повторила она, и на этот раз в голосе появилась твердость. Не истерический порыв, не романтическая дурость. Решение.
Зося проснулась около половины восьмого. Лениво потянулась, перевернулась на другой бок, открыла глаза — и вздрогнула, обнаружив Аню, сидящую на самом краю её кровати.
— Господи, — пробормотала она сонно. — Ты чего тут как призрак отца Гамлета?
— Жду, пока ты соблаговолишь проснуться.
Зося приподнялась на локте, вглядываясь в подругу внимательнее. Остатки сна мгновенно сошли с её лица.
— Так, — медленно произнесла она. — Что-то случилось.
— Ничего не случилось.
— Аня. — Этот тон был Ане слишком знаком. Тон человека, который знает тебя семь лет и давно научился читать между строк.
Зося изучала её лицо ещё несколько секунд, а потом вдруг понимающе улыбнулась уголком рта:
— У тебя лицо другое.
Аня моргнула:
— В смысле?
— Живое, — пояснила Зося. — У тебя снова живое лицо.
Почему-то от этих слов Ане впервые за долгое время захотелось рассмеяться. Она обессиленно плюхнулась спиной на подушку рядом с подругой и закрыла глаза ладонью.
— Подруга, — выдохнула она в потолок. — Мне нужна твоя помощь.
— О, ну наконец-то. Я вся внимание.
— Позавтракайте сегодня с Минхо где-нибудь в городе.
Наступила тишина. А затем Зося медленно, победоносно расплылась в улыбке:
— А-а-а...
— Не начинай.
— Я же ничего не сказала!
— Но подумала.
— И исключительно правильные вещи!
Аня со стоном уткнулась лицом в подушку, а Зося тихо, тепло рассмеялась.
— Хорошо, — пообещала она. — Мы исчезнем.
Аня повернула к ней голову:
— И ты даже не будешь задавать лишних вопросов?
— Не буду.
— Почему это?
Зося пожала плечами:
— Потому что ты впервые за эту чертову неделю выглядишь как человек, который хочет жить, а не анализировать реальность через Excel-таблицы.
Аня фыркнула:
— Это было довольно грубо.
— Зато чертовски точно. — Зося смягчилась и добавила тише: — И потому что ты уже всё для себя решила. Я же вижу.
Аня ничего не ответила. Потому что крыть было нечем. Она действительно решила.
Со-Джун проснулся рано. Слишком рано для человека, который умудрился уснуть только под утро. Несколько секунд он просто лежал в темноте, глядя на побеленный потолок.
Этажом ниже Аня делала абсолютно то же самое, но ни один из них об этом не догадывался.
Он думал об аэропорте. О том, что через несколько часов она улетит во Вроцлав.
Об этом польском городе он теперь почему-то думал непозволительно часто.
Вроцлав.
Сто мостов.
Мотоциклы.
Упрямые серые глаза.
Он закрыл лицо ладонью, а затем заставил себя переключиться на тяжелое.
На Со Хён.
Он должен поговорить с ней нормально. Лично, честно, без недомолвок. Потому что так правильно.
Потому что она заслуживает этого, и потому что после этой недели продолжать сидеть в золотой клетке стало физически невозможно.
Мысль об Ане вернулась мгновенно, заставив его резко сесть на кровати.
Нет, не сейчас.
Разбираться с проблемами нужно по очереди.
Он принял душ, оделся и взял со стола телефон.
В семь утра пришло сообщение от Минхо:
«Мы с Зосей ушли искать какой-то легендарный кофе на Брера. Ты как?»
Со-Джун перечитал текст дважды. «Мы с Зосей».
Он невольно замер, а затем мягко улыбнулся и набрал короткий ответ:
«Иди».
Экран тут же мигнул ответным смайликом с китом.
Со-Джун покачал головой и убрал мобильный в карман брюк.
Миланское утро встретило его солнцем — ярким, неприлично теплым для февраля.
Город словно решил напоследок реабилитироваться за вчерашнюю серую изморозь.
Он вдруг поймал себя на импульсивном желании позвонить ей прямо сейчас.
Просто услышать голос, спросить, спустилась ли она.
Он открыл контакты, нашёл её номер.
Нажал вызов.
Гудок. Второй. Третий. Не ответила.
Со-Джун посмотрел на погасший экран, а затем направился вниз, в ресторан.
И обнаружил её почти сразу.
Столик у окна, чашка эспрессо, телефон на скатерти.
Солнечные блики путались в её волосах.
Но главное — её лицо.
Оно было другим.
Он понял это ещё до того, как подошел ближе.
Напряжение, державшее её всю неделю, бесследно исчезло. Воздух вокруг неё стал легче.
Он подошел к столу:
— Доброе утро.
Она подняла глаза.
И впервые за последние два дня не попыталась спрятать взгляд.
— Доброе.
Он сел напротив.
Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга, и в этом молчании уже не было прежней глухой обороны.
— Зося и Минхо? — спросил он наконец.
— Ушли штурмовать кофейни на Брера.
— Минхо готовился к этой поездке как к спецоперации.
— Я начинаю подозревать, что у него есть секретный план в Excel, — улыбнулась Аня.
— Он действительно у него есть, — совершенно серьезно подтвердил Со-Джун.
Аня рассмеялась — негромко, искренне, без привычной иронии.
И Со-Джун почувствовал, как тяжелый узел у него в груди наконец ослаб.
Подошедший официант профессионально-ненавязчиво кивнул актеру, поставил перед ним американо и аккуратно положил на блюдце крошечное кантуччи.
— Grazie, — поблагодарил Со-Джун.
— Prego, signore.
Официант отошел.
Аня проводила его взглядом, изогнув бровь:
— Тебе к кофе всегда полагается персональный бонус?
— Не обращал внимания. — Он посмотрел на неё поверх чашки. — Возможно, сегодня я просто выгляжу чуть счастливее обычного.
— Это комплимент собственному обаянию или сервису отеля?
— Нам обоим.
Уголок её рта дернулся в улыбке.
Господи, он уже слишком хорошо изучил эти мимолетные микровыражения её лица.
Аня отвернулась к окну.
Солнце заливало миланскую брусчатку широкими золотыми полосами. Утро казалось нереальным, слишком мирным для того шторма, который бушевал у него внутри. Он смотрел на то, как она обхватила чашку обеими ладонями, словно пыталась согреться, и против воли возвращался во Флоренцию.
Река.
Её внезапный, отчаянный поцелуй — быстрый, испуганный, как прыжок в бездну.
И то, как его собственное сердце тогда совершило мертвую петлю.
А потом — то, как он осторожно перехватил инициативу, как взял её лицо в ладонях, чувствуя, как она замирает под его пальцами...
— Что-нибудь ещё, синьор?
Со-Джун моргнул, силой выдергивая себя из воспоминаний. Официант снова материализовался рядом. Он коротко кашлянул и отвел взгляд от Ани.
— Нет, спасибо. Всё отлично.
Когда они снова остались одни, Аня смотрела на него с нескрываемым любопытством:
— Ты только что уплыл куда-то очень далеко.
— Есть такое.
— И в какую точку пространства-времени, если не секрет?
Он помолчал секунду, а затем ответил предельно честно:
— Во Флоренцию. На набережную.
Наступила плотная, почти осязаемая тишина. Аня опустила взгляд в свою чашку, и Со-Джун отчетливо увидел, как кончики её ушей мгновенно порозовели. Это было до щемления в груди мило.
— Со-Джун, — тихо позвала она.
— М-м?
Она подняла глаза, и он по какому-то седьмому чувству понял: сейчас произойдет что-то поворотное. Он ощутил это кожей еще до того, как она произнесла слова.
— Я хочу попробовать, — сказала она.
Мир вокруг них на секунду просто замер.
Навязчивый шум кофемашины, приглушенный гул голосов за соседними столиками, суета Милана за огромным стеклом — всё мгновенно отодвинулось на задний план, став совсем неважным фоном.
Он смотрел на неё, не шевелясь. Не потому что не понял, а потому что понял слишком хорошо. И внутри вместо взрыва воцарилось абсолютное, глубокое спокойствие. Словно всю неделю он нес в руках редкий, хрупкий сосуд, боясь сделать неловкое движение, — и вдруг этот сосуд обрел прочность. Стал осязаемой реальностью.
— Я знаю, — тихо ответил он.
Аня удивленно моргнула:
— Что?
— Я понял это, как только вошел в зал.
— Неужели это было настолько очевидно?
— Для меня — да.
Она издала короткий смущенный смешок и на секунду закрыла лицо ладонью:
— Ужасно.
— Что именно?
— Когда тебя читают как открытую книгу.
— Ты занималась этим по отношению ко мне всю неделю.
Она хитро посмотрела на него из-под пальцев:
— И как ощущения?
— Опасные для жизни.
Теперь она рассмеялась уже открыто — легко, без намека на прежнюю глухую броню. И Со-Джун поймал себя на мысли, от которой ему самому стало немного страшно: если есть что-то ради чего и имело смысл переворачивать свою устоявшуюся, сытую жизнь вверх дном, то именно ради этого её смеха за завтраком.
Ради того, как её серые глаза лучатся прямо сейчас.
Они проговорили долго.
Осторожно, словно прощупывая почву, боясь спугнуть зародившуюся хрупкую связь.
Никаких пафосных клятв,
никаких громких «навсегда».
Только реальные, осязаемые вещи.
Он вернется в Сеул и закроет прошлую историю.
Лично.
Он уже всё твердо решил.
У него есть ровно три дня до официального старта съемок.
Потом напряженный месяц работы на площадке, а затем...
— Ты правда прилетишь во Вроцлав? — спросила Аня, и в её голосе всё ещё сквозила крошечная тень недоверия. Словно её внутренний скептик ждал, что он сейчас снисходительно улыбнется и переведет всё в шутку.
Но Со-Джун лишь слегка нахмурился, искренне не понимая причин её сомнений:
— Конечно прилечу. Ты же обещала показать мне город.
— Там нет ничего сверхъестественного. Обычные старые кварталы.
— Там есть ты. А это вполне весомый аргумент.
Аня замолчала, мгновенно сбитая с толку.
Он попал точно в цель, без промаха.
Она поспешно перевела взгляд на окно, пытаясь скрыть набежавшую улыбку, но безуспешно.
— Это нечестный прием, — тихо проворчала она.
— Зато максимально эффективный. — Он улыбнулся в ответ.
— Ладно, — сдалась она, качая головой. — Тогда я покажу тебе наши девяносто два моста.
— Девяносто два? Но Минхо утверждал, что их ровно сто!
— Твоего Минхо нагло обманули. Бессовестно и грубо.
— И гнома-хакера тоже покажешь?
Аня посмотрела на него с легким потрясением:
— Ты запомнил гнома-хакера? Из того дурацкого разговора?
— Это критически важный элемент твоего мира. Я обязан его увидеть.
Она снова рассмеялась, а потом вдруг затихла и посмотрела на него очень серьезно, пронзительно:
— Ты ведь не шутишь, да? Ты серьезно?
— Абсолютно, — ответил он без секундного колебания.
И от того, насколько веско и быстро прозвучало это слово, у неё на мгновение перехватило дыхание.
Аня опустила голову, взяла со стола телефон, что-то быстро набрала на клавиатуре и убрала обратно.
Со-Джун не видел экрана, но заметил, как дрогнули её губы.
Словно она только что позволила себе сделать что-то маленькое, но безумно важное.
В терминале аэропорта Мальпенса Со-Джун и Аня шли рядом. Они не держались за руки, но между их ладонями оставалось расстояние ровно в одно принятое решение.
Минхо на ходу что-то увлеченно объяснял Зосе про стыковочные рейсы через Франкфурт, Зося упрямо доказывала, что лететь через Варшаву гораздо удобнее. Вокруг них суетились люди, катили чемоданы, над головами монотонно растворялись диспетчерские объявления. Обычная, рутинная суета международного хаба. И только у них двоих внутри всё вибрировало от избытка жизни.
Они присели за столик в примитивном привокзальном кафе. Кофе в пластиковых стаканчиках медленно остывал. Минхо продолжал с абсолютно военной серьезностью расписывать Зосе логистику польских железных дорог. Аня его почти не слышала.
Ладонь Со-Джуна открыто лежала поверх её руки. Спокойная, тяжелая, транслирующая уверенное тепло. И от этого простого жеста внутри у неё разливалось опасное, убаюкивающее спокойствие.
— Когда всё утрясу и прилечу, — негромко сказал он, наклонившись к ней, — рванем в Судеты? На мотоциклах.
Она повернула к нему голову:
— Предупреждаю, я езжу быстро. Рискуешь не угнаться.
Он понимающе усмехнулся:
— Я тоже не привык плестись в хвосте.
Аня смотрела на его профиль и вдруг поймала себя на пугающей мысли: она стремительно начинает к нему привыкать.
К тембру его голоса.
К манере смотреть на неё.
К самому факту его постоянного присутствия рядом.
Это была плохая, тактически неверная мысль.
Нельзя позволять человеку становиться жизненно необходимым всего за одну короткую неделю.
И именно в этот момент пространство вокруг них изменилось.
Аня почувствовала это кожей еще до того, как подняла глаза. К их столику нерешительно подошли три молодые девушки с зажатыми в руках смартфонами. На их лицах уже блуждали восторженные, робкие улыбки.
— Excuse me... are you Yoon So-Jun?
В ту же секунду ладонь Со-Джуна исчезла с её руки. Рефлекторно. Мгновенно. Будто её там никогда и не было.
Это не было резким, агрессивным движением — обычный, доведенный до автоматизма профессиональный инстинкт публичного человека.
Но почему-то эта мимолетная скорость, с которой он отдернул руку, ударила Аню.
Она опустила взгляд на свою пустую ладонь.
Всего секунду назад там было тепло.
Теперь — ничего.
— Да, это я, — ответил Со-Джун.
Его голос изменился за долю секунды. Он стал тем самым. Публичным. Легким. Безупречно вежливым, профессионально отработанным.
Аня слишком хорошо знала этот тон — им он общался с журналистами, фанатами на улицах и объективами камер. С внешним миром. Но никогда — с ней.
Девушки заговорили разом, перебивая друг друга. Фото, автографы, восторженный щебет, вспышки экранов. Аня внезапно увидела всю эту мизансцену со стороны. Трезво и безжалостно.
Вот он.
Мировая звезда.
Мужчина со страниц глянца в безупречном дорогом пальто.
Человек, который принадлежит миллионам, чья жизнь расписана по минутам жесткими контрактами.
А рядом на пластиковом стуле сидит она.
Случайный сбой в системе, нелепая ошибка контекста.
— А это ваша девушка? — легко спросила одна из фанаток, переводя любопытный взгляд на Аню.
Вопрос прозвучал почти шутливо, но у
Ани внутри всё мгновенно обледенело.
Секундная пауза показалась ей вечностью. Она физически перестала дышать, ожидая ответа.
— Нет, — спокойно и мягко улыбнулся Со-Джун. — Это просто знакомая по туристической группе.
Просто знакомая. Два коротких слова.
Оказывается, ими можно ударить гораздо болезненнее, чем самым громким криком.
Девушки предсказуемо ничего не заметили. Они продолжали счастливо улыбаться, сделали еще пару кадров, тепло поблагодарили актера и ушли, сияя от восторга.
А вокруг их столика воцарилась тишина.
Настоящая, тяжелая тишина, после которой вернуться к прежнему диалогу уже физически невозможно.
Баррикады, которые Аня с таким трудом разбирала всё утро, с грохотом рухнули на свои прежние места, став еще выше.
Со-Джун развернулся к ней сразу же:
— Аня, послушай...
— Всё нормально, — перебила она.
Голос прозвучал слишком быстро.
Слишком ровно. Слишком мёртво.
Он уловил эту перемену мгновенно.
Между ними словно в один миг выросло толстое бронированное стекло.
— Это был автоматический рефлекс, — попытался объяснить он, и в его глазах мелькнула паника. — Я не хотел, правда. Я просто не успел подумать...
— Я же сказала: всё нормально. — Она подняла на него взгляд.
И ему стало по-настоящему страшно.
Потому что её глаза были абсолютно спокойными.
Не обиженными,
не заплаканными,
не злыми.
В них застыло ледяное безразличие.
А Со-Джун слишком хорошо знал, что именно такие, пугающе спокойные люди уходят раз и навсегда.
— Я не подумал, — тихо повторил он.
— Именно. — Теперь в её интонации прорезался первый опасный жар. Не крик, а глубинное, обжигающее пламя. — Ты просто не подумал. Это базовые настройки, Со-Джун.
Минхо и Зося мгновенно замолчали. Кажется, даже перманентный гул аэропорта Мальпенса на секунду стал тише.
Со-Джун смотрел на неё, не отрываясь, и видел, как весь их карточный домик, построенный за утро, рушится прямо у него на глазах. И он был бессилен что-либо сделать.
— Аня...
— Нет, подожди. — Она едва заметно покачала горько улыбнулась. — Давай признаем: это ведь идеальный финал, разве нет? Все законы жанра соблюдены.
Он нахмурился:
— Прекрати. Не делай этого.
— Чего именно?
— Не превращай то, что между нами есть, в фальшивку. Не обесценивай это.
Она посмотрела на него в упор, и вот теперь в её серых глазах вспыхнула чистая, концентрированная злость. Злость человека, который почувствовал себя публично униженным и теперь наносил упреждающий удар, чтобы выжить.
— А что из этого всего настоящее? — тихо, с нажимом спросила она. — Скажи мне, Со-Джун. Что именно?
Он открыл рот, но так и не смог выдавить ни слова. Потому что честный ответ существовал, но этот ответ пугал его самого до чертиков.
Аня кивнула, расценив его молчание как капитуляцию:
— Вот именно. Что и требовалось доказать.
Повисшая пауза придавила их к земле.
Разговор окончательно зашел в тупик, откуда не было возврата.
Со-Джун медленно, тяжело выдохнул:
— Ты сейчас сейчас говоришь через призму страхов, Аня. Ты ведь так не думаешь.
Она резко, неверяще рассмеялась:
— Господи, только не надо пытаться меня анализировать. Избавь меня от этой дешевой психотерапии.
— Я не анализирую. Я вижу тебя насквозь.
— Нет, ничего ты не видишь! — Она подалась чуть вперед, сокращая дистанцию. — Ты просто придумал себе удобную, романтичную версию происходящего, где вся проблема исключительно во мне — в том, что я боюсь отношений. А не в том, что ты только что трусливо отдернул от меня руку, словно обжегся о прокаженную!
Удар достиг цели.
Аня увидела это по тому, как резко дернулась его челюсть, как он на мгновение отвел взгляд и до белизны в костяшках сжал пальцы.
Но вместо ожидаемого облегчения ей внутри стало только хуже, тошнее.
Ей не хотелось бить так точно.
Но остановиться она уже физически не могла.
— Это специфика моей работы, это не имеет отношения лично к тебе, — жестче произнес он. — Ты просто не понимаешь, как устроена эта индустрия...
— Так объясни мне!
Он промолчал.
И это молчание было оглушительным. Потому что он мог бы начать перечислять: жесткие корпоративные контракты, штрафные санкции, корейские сталкеры-сасэны, неминуемые скандалы, раздутые агентством заголовки желтой прессы... Но все эти железобетонные аргументы шоу-бизнеса сейчас звучали ничтожно и жалко рядом с её пустой ладонью на пластиковом столе.
Аня смотрела на него еще несколько секунд, а затем тихо, с безграничной усталостью произнесла:
— Вот видишь. Тебе нечего сказать.
И отвернулась к окну.
Это простое движение стало последней каплей.
Внутри у Со-Джуна что-то окончательно оборвалось.
— А что, по-твоему, я должен был сделать? — спросил он вдруг. Его голос стал резче, потеряв привычную идеальную бархатистость. — Ну же, скажи мне. Мне действительно интересно.
Она повернулась обратно.
Они оба дышали тяжело и часто, словно после затяжной драки.
— Может, стоило сказать правду? — бросила она. — Хотя бы один раз в жизни?
— Какую именно правду, Аня?
— Что я для тебя — не «просто знакомая по тургруппе»!
Тишина за столом стала удушающей.
Минхо деликатно отвел взгляд в сторону, Зося медленно, с легким стуком поставила чашку на стол.
Со-Джун смотрел только на Аню.
— Ты действительно хочешь тотальной честности? — тихо спросил он.
— Да. Хочу.
Он горько, невесело усмехнулся:
— Хорошо. Получай честность. Я убрал руку, потому что до смерти испугался.
Он смотрел ей прямо в душу, полностью сбросив свою безупречную глянцевую маску.
— Но испугался не этих девчонок. Не случайных снимков и не гнева своего агентства.
Короткая, смертоносная пауза.
— Я испугался того, насколько стремительно ты стала для меня важной.
И это было худшее, что он мог сейчас сказать.
Потому что Аня отчетливо почувствовала: если он произнесет сейчас еще хоть слово в таком тоне, она сломается.
Она простит ему этот рефлекс, эти контракты, весь этот чертов Сеул.
Простит абсолютно всё.
И именно поэтому её инстинкт самосохранения взвыл на ультразвуке, заставляя забаррикадироваться еще жестче.
— Это ничего не меняет, — отчеканила она, пряча дрожь в голосе.
Со-Джун долго, немигающе смотрел на неё.
На его лице медленно проступала глубокая, экзистенциальная усталость.
— Разумеется, — наконец тихо произнес он.
Между ними действительно повеяло арктическим холодом.
Минхо поднялся со своего места первым. Медленно, предельно аккуратно — как человек, оказавшийся в эпицентре пожара и понимающий, что любое лишнее движение может спровоцировать новый взрыв.
— Я, пожалуй, схожу возьму еще кофе, — сообщил он в пространство.
Зося моментально сориентировалась:
— Я с тобой.
Они поспешно удалились, оставляя их наедине — либо разрушить всё до основания, либо совершить чудо и спастись.
Аня упорно смотрела в сторону — на спешащих пассажиров, на электронное табло вылетов, на автоматы сэндвичей — куда угодно, только не на мужчину напротив.
Со-Джун сидел неподвижно, а затем тихо, безжизненно произнес:
— Ты ведь уже всё решила за нас двоих, верно?
Она устало усмехнулась:
— А у нас вообще есть это «нас»?
Он поднял на неё взгляд, и в его глазах появилось что-то новое, опасное. Глухое, непреклонное упрямство.
— Оно обязательно бы появилось. Если бы ты дала этому чертовому союзу хотя бы один шанс.
Она резко развернулась к нему:
— Шанс чему, Со-Джун? Вот этому?! — Она эмоционально обвела рукой стерильный зал аэропорта. — Вот этому перманентному, липкому страху? Ожиданию, что нас кто-то увидит, сфотографирует исподтишка, сольет в сеть? Тому, что мне каждый раз придется судорожно думать, прежде чем просто взять тебя за руку на улице?!
— Это не всегда будет так!
— Но это неотъемлемая часть твоей гребаной жизни!
— Да! — слишком громко выкрикнул он.
Несколько человек за соседними столиками синхронно обернулись на крик.
Со-Джун заметил это, мгновенно взял себя в руки и понизил голос до шепота.
Он устало провел ладонью по лицу, закрыв глаза.
Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде осталась лишь выжженная пустыня.
— Да, — повторил он тише. — Это огромная часть моей жизни. Но это не вся моя жизнь, Аня.
Она промолчала.
А Со-Джун вдруг с отчетливой, болезненной ясностью понял, что вся эта медийность, контракты и фанаты — лишь удобный предлог.
Эта мысль ударила по нему с чудовищной силой.
— Аня.
Она не отреагировала.
Он наклонился чуть ближе через стол:
— Посмотри на меня. Пожалуйста.
Она отчаянно не хотела, но всё же подняла глаза.
И это было фатальной ошибкой.
Потому что он смотрел на неё так открыто, так беззащитно-болезненно, как нельзя смотреть на человека, которого планируешь отпустить через пять минут.
— Ты думаешь, я сам не понимаю, как убого это выглядело со стороны? — тихо спросил он. — Думаешь, я сам не ненавижу те слова, которые только что произнес этим девчонкам?
Она судорожно сглотнула, но промолчала.
— Я всю свою сознательную жизнь учился выстраивать дистанцию со всем миром. Стал в этом профессионалом. Этот блок срабатывает на автомате, раньше, чем я успеваю включить мозг. Я не горжусь этим, Аня.
— Но это всё равно произошло. Здесь и сейчас.
— Да. — Он даже не попытался защищаться или оправдываться.
— Ты не понимаешь самого главного, — тихо выдохнула она.
— Так объясни мне. Я хочу понять.
Она сжала пластиковый стаканчик с остывшим кофе с такой силой, что пальцы побелели.
Будто если она отпустит его, её руки начнут сильно дрожать.
— Я просто физически не смогу снова стать для кого-то «временной курортной историей». С меня хватит.
После этих слов над столом повисла мертвая тишина.
Со-Джун долго, внимательно вглядывался в её лицо.
И, кажется, впервые за всё время их знакомства разглядел истинный масштаб катастрофы.
Не её упрямый характер, не её колючую защиту, не особенности менталитета.
Страх.
Древний, укоренившийся страх, который люди носят в себе годами, цинично именуя его «реализмом».
Он медленно, шумно выдохнул:
— Ты уже мысленно похоронила нас и прощаешься со мной, — тихо сказал он.
Она отвела взгляд, но слишком поздно.
Он успел заметить влажный блеск в её глазах.
— Прекрати, — попросила она почти шепотом. — Не надо.
— Чего не надо?
— Не говори так, будто это для тебя действительно серьезно.
Со-Джун замер. Её слова задели его. Сильно, наотмашь. Аня увидела это по тому, как потемнел его взгляд. Словно она со всей дури ударила ладонью по его открытой ране.
— А для тебя всё это — шутка? — негромко спросил он.
Она открыла было рот, но так и не смогла вымолвить ни слова. Ответ был слишком очевиден. Конечно серьезно. Слишком серьезно, до тошноты. И именно поэтому она так отчаянно, с мясом пыталась вырвать это чувство из груди прямо сейчас, пока оно не уничтожило её окончательно.
Со-Джун всматривался в её лицо еще несколько секунд, а затем медленно, обреченно кивнул. Словно внутри него захлопнулся какой-то важный регистр. И от этого его внезапного спокойствия Ане стало жутко.
— Хорошо, — тихо произнес он.
Этот тон ей сразу категорически не понравился. Слишком ровный. Слишком пустой. — Хорошо. Давай играть по твоим правилам честности.
Он медленно засунул руки в карманы пальто — его классический жест, когда нужно было удержать себя от неконтролируемых действий.
— Ты абсолютно права, Аня. Моя жизнь — это кромешный ад. У меня нет нормального человеческого графика. Я могу исчезать на съемочных локациях месяцами без связи. Вокруг меня крутятся камеры, сомнительные люди и папарацци по двадцать часов в сутки. И мне приходится натягивать фальшивую улыбку даже тогда, когда хочется сдохнуть или провалиться сквозь землю. — Он сделал паузу, заставив её вздрогнуть от следующего слова. — Но я, хотя бы не трушу и не вру самому себе о том, что я сейчас чувствую.
Это был прямой, точный удар под дых.
Аня едва заметно качнулась назад.
— Это нечестно, — прошептала она.
— Нет, Аня. Это как раз максимально честно. — Теперь в его голосе явственно проступил лед. — Нечестно — это смотреть на меня так, как ты смотрела всю эту неделю. Нечестно — целовать меня во Флоренции, позволять держать тебя за руку здесь, а потом включать холодную циничную стерву и делать вид, что ничего не произошло, просто потому, что тебе страшно рискнуть.
Внутри у Ани мгновенно полыхнула яростная, защитная злость:
— Да пошел ты, Со-Джун.
Он коротко, согласно кивнул, словно ожидал именно этой реакции:
— Вот. Отлично. Наконец-то пошла искренность.
Она смотрела на него, тяжело и рвано дыша, и вдруг с ужасом поняла, что сейчас разрыдается.
Прямо здесь.
От бессилия, от злости, от дикой усталости и от того, насколько всё это вышло невыносимо, осязаемо настоящим.
Только не здесь.
Только не посреди терминала, под прицелом чужих взглядов.
Только не на его глазах.
Она судорожно схватила с соседнего стула свою дорожную сумку.
— Знаешь что? — быстро, глотая слова, выпалила она. — Ты прав! Я боюсь! Я до смерти боюсь! Доволен?! Ты этого хотел от меня услышать?!
Он ничего не ответил.
— Потому что нормальные, психически здоровые люди не влюбляются, черт возьми, за одну неделю! — крикнула она, теряя остатки самообладания. — Нормальные люди не ломают свои устоявшиеся жизни из-за нескольких солнечных дней в Италии!
— А кто тебе сказал, что всё ограничится несколькими днями?
Она зло, истерично рассмеялась:
— Господи, Со-Джун, ты вообще сам себя слышишь со стороны?!
— А ты?
Они замерли друг напротив друга, дыша в таккт, почти сталкиваясь лицами.
И оба отчетливо понимали: это уже давно не глупый спор.
Это два смертельно раненных человека, которые отчаянно молят о том, чтобы другой оказался неправ.
Потому что если партнер прав — обоим придется рушить свои старые, безопасные миры.
По-настоящему.
«Внимание, заканчивается посадка на рейс до Сеула. Опаздывающих пассажиров просим срочно пройти к выходу номер двенадцать», — раздался над их головами бесстрастный механический голос диктора. Спокойный, равнодушный. Компьютеру было абсолютно плевать, что у двух людей сейчас ломались судьбы.
Со-Джун на секунду прикрыл глаза.
Аня смотрела на его бледное лицо и яростно ненавидела себя за то, что даже в этот момент подмечала каждую мелочь: то, как сильно напряжены его плечи, как заострились черты лица от боли, как он истощен.
Это было невыносимо.
Чуть поодаль стояли Минхо и Зося.
Они не вмешивались, но атмосфера вокруг стола сгустилась до такой степени, что им обоим, кажется, стало трудно дышать.
— Скажи хоть что-нибудь, — тихо, умоляюще произнесла Аня.
Он открыл глаза.
В них не осталось ничего, кроме выжженной пустоты:
— Я уже всё сказал.
— Нет. Не эти твои правильные слова. Не про страхи, не про золотые клетки, не про... — Она осеклась, потому что голос окончательно дал трещину.
Черт.
Только не плакать.
Несколько прохожих обернулись на их столик.
Аня это заметила, а Со-Джун — нет. Сейчас ему вдруг было абсолютно плевать на весь мир.
Аня зажмурилась.
Ей нестерпимо хотелось обнять его, уткнуться носом в его дорогое пальто.
И одновременно — ударить его со всей силы и сбежать.
Исчезнуть, испариться.
— Пожалуйста, давай не делать этот отъезд еще труднее, чем он уже есть, — попросила она почти беззвучным шепотом.
Он долго, внимательно всматривался в её лицо, а затем тихо спросил:
— А с чего ты взяла, что я хочу, чтобы нам было легко?
Она судорожно выдохнула.
Слезы подступили к самым ресницам, удерживать их больше не было никаких сил.
Аня поспешно отвернулась, пряча лицо, но он, конечно же, всё заметил.
— Аня... Посмотри на меня, неужели ты не видишь, что для меня это все по-настоящему.
— Не надо. Не подходи ко мне. — Её голос окончательно сломался.
Со-Джун замолчал мгновенно.
Он понял: еще секунда, еще одно его слово — и она сломается.
А её гордость никогда не позволит ему увидеть её слабость.
Никогда.
И тогда Аня сделала то, что умела лучше всего — включила режим тотального уничтожения.
Из последних сил собрав остатки воли, она посмотрела на него ледяным, пронзительным взглядом:
— У нас ведь все по-настоящему, так ты считаешь? Что в тебе вообще есть настоящего, Со-Джун? Перестань врать себе и, пожалуйста, прекрати врать мне. Ты просто поймал какую-то новую, экзотическую эмоцию за эту неделю в Италии и почему-то решил, что всё дело во мне. А на самом деле ты просто смертельно устал от своей глянцевой, фальшивой жизни. Тебе банально нужен был кто-то со стороны, кто скажет тебе правду в лицо, не заглядывая в рот. Ну вот, считай, что я её сказала. Спасибо за интересную неделю. Шоу окончено.
Он посмотрел на неё так, словно она только что ударила его наотмашь.
Не метафорически — по-настоящему, нанеся физическую травму.
И этот его раненый взгляд разозлил её еще сильнее, потому что её собственное сердце в эту секунду завыло от желания забрать все эти жестокие слова обратно.
— Аня... — тихо позвал он.
— Просто забудь всё, что между нами было, — безжалостно перебила она. — У тебя ведь, судя по всему, отлично получается притворяться перед камерами. Вот и включи этот навык. — Она выразительно кивнула в сторону, куда недавно ушли фанатки. — Вот та суета — это твоя настоящая реальность. Твоя истинная жизнь. Не эта случайная неделя. Не Флоренция и не Комо. Вот то, к чему ты привык.
Он промолчал.
— Прекрасно, конечно тебе нечего сказатью, — тихо, со стальными нотками произнесла Аня. — Знаешь, я с огромным удовольствием вычеркну всё, что здесь произошло, из памяти.
Наступила гробовая тишина.
Минхо со сложным выражением лица перевел взгляд на друга, Зося испуганно смотрела на Аню.
Никто не шевелился.
Кажется, даже гул самолетов за окном окончательно смолк.
Со-Джун долго, немигающе изучал её лицо. И она понимала: её последний удар попал точно в цель. В то самое уязвимое, сакральное место, которое он сам ей добровольно показал — во Флоренции, у реки, на озере, сегодня за завтраком... И теперь она хладнокровно ударила именно туда. Потому что ее жизненный опыт твердил: если не ударишь первой — непременно добьют тебя.
Он медленно, один раз кивнул. Как человек, который только что осознал какую-то окончательную, горькую истину. А затем отвернулся, провел рукой по лицу и глубоко выдохнул.
Когда он снова повернул к ней голову, его лицо было абсолютно другим.
Тем самым.
Первым.
Холодным, закрытым, непроницаемым.
Перед ней снова стояла мировая звезда, безупречный актер, которого невозможно ранить, если не знать, куда именно целиться.
— Спасибо за интересную неделю, — произнес он безупречно ровным, ледяным тоном. — Я не буду больше тебя убеждать. Это твой выбор. А с меня, пожалуй, хватит.
У Ани внутри всё с грохотом оборвалось, но лицо она удержала.
Даже сейчас.
Особенно сейчас, под его ледяным взором.
Со-Джун на секунду прикрыл глаза, словно внезапно постарел на несколько лет прямо у неё на глазах.
А затем тихо, опустошенно добавил:
— Давай просто послушно вернемся в свои клетки.
После этих слов он резко развернулся, подхватил свою сумку и зашагал прочь.
Минхо медленно двинулся следом, растерянно переводя взгляд с друга на Зосю, так и не поняв, в какой именно момент их идеальная история превратилась в пепелище.
Зося не двигалась с места, лишь пристально, со смесью ужаса и сочувствия наблюдала за Аней.
Со-Джун стремительно шел по направлению к терминалу вылета.
Не оборачиваясь.
И только у самого поворота в чистую зону он на долю секунды замер и всё-таки оглянулся.
Аня продолжала неподвижно стоять у их столика, глубоко засунув руки в карманы пальто — словно пыталась удержать саму себя от падения изнутри.
Идеально прямая спина, высоко поднятый подбородок и абсолютно мёртвые, пустые серые глаза.
Он смотрел на неё ровно секунду, а затем окончательно скрылся за поворотом.
И только тогда Аня наконец смогла сделать первый полноценный вдох. Но легче ей от этого не стало ни на йоту.
В салоне самолета было тихо.
Тот самый специфический, глухой гул, который воцаряется сразу после взлета и набора высоты — когда ремни безопасности еще пристегнуты, пассажиры задумчиво молчат, телефоны переведены в авиарежим, и никто еще толком не вернулся к своей привычной рутине.
Аня сидела у самого иллюминатора, неотрывно глядя в окно. Но ничего перед собой не видела. Под крылом лайнера внизу медленно растворялся в дымке солнечный Милан — крыши, улицы, крошечные коробочки машин...
Весь этот чужой город, в котором всего за одну неделю её жизнь умудрилась вывернуться наизнанку и стать совершенно другой.
А затем плотные кучевые облака закрыли обзор. Белые, густые, абсолютно равнодушные к человеческим драмам.
Зося сидела в соседнем кресле. Она не пыталась заговорить, не лезла с объятиями и ни о чем не спрашивала. И именно за это молчаливое понимание Аня была благодарна ей сильнее всего на свете. Потому что если бы подруга сейчас произнесла банальное «ты как?», Аня бы просто рассыпалась на миллион мелких осколков прямо здесь, посреди эконом-класса.
Бортпроводница что-то монотонно объявляла по громкой связи на польском и итальянском.
Кто-то на передних рядах негромко смеялся.
Мужчина через проход деловито открыл ноутбук, углубившись в работу.
Окружающий мир продолжал функционировать с какой-то оскорбительной, циничной нормальностью.
В то время как её собственный внутренний мир лежал в руинах.
Она закрыла глаза, и тут же — словно издеваясь — память принялась услужливо подкидывать ей мельчайшие детали этой недели.
Его теплые ладони у её лица во Флоренции.
Его тихое, хриплое: «Он был идиотом».
То, как он смотрел на неё сегодня за завтраком в лучах солнца.
То, как уверенно держал её руку в аэропорту всего полчаса назад. Его негромкое: «Для меня — да».
И следом, как удар хлыстом — «Просто знакомая по тургруппе».
Она резко, шумно выдохнула через нос.
Зося тут же повернула к ней голову:
— Ань...
— Всё в порядке, — хрипло, на пределе связок ответила та.
Зося ничего не сказала, лишь понимающе вздохнула. Она слишком хорошо знала свою подругу, чтобы верить этой маске.
Аня достала из кармана телефон — просто для того, чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы.
Экран послушно загорелся, и её сердце с размаху ухнуло куда-то в бездну.
На дисплее висел один пропущенный вызов. Сегодня утром. В 07:12.
**Юн Со-Джун 🩷**
Она тупо уставилась на экран, не в силах пошевелить ни единым мускулом.
Розовое эмодзи-сердечко рядом с его именем сейчас выглядело как изощренное, издевательское безумие.
Когда она вообще успела его туда поставить?
После Комо?
Или сразу после Флоренции?
Господи.
Какая же она беспросветная, круглая дура.
Глаза обожгло мгновенно.
Аня судорожно сжала корпус телефона в ладони.
Не плачь. Только не здесь, черт возьми. Соберись.
Но слезы уже текли сами собой.
Тихо, беззвучно, без единого всхлипа.
Просто одна горячая капля сорвалась с ресниц, за ней тут же прочертила дорожку вторая.
Она поспешно отвернулась к круглому стеклу иллюминатора, делая вид, будто за окном происходит что-то невероятно важное.
Будто она увлеченно разглядывает облака, а не пытается судорожно спрятать лицо от всего салона.
— Аня, — очень тихо, с бесконечной нежностью позвала Зося.
И этого простого проявления человеческого тепла хватило с избытком. Всё то колоссальное напряжение, которое она из последних сил удерживала внутри последние полчаса, с треском лопнуло. Аня судорожно закрыла рот ладонью и заплакала по-настоящему.
Тихо, почти беззвучно, содрогаясь всем телом — так, как плачут сильные люди, которые слишком долго и упорно пытались оставаться исключительно разумными.
Зося мгновенно перехватила её свободную руку, крепко, до боли сжав её своими пальцами.
Без лишних слов.
Просто транслируя поддержку.
Аня плакала, уткнувшись лбом в холодный пластик иллюминатора, и думала о том, как умудрилась собственноручно, до основания уничтожить то хрупкое счастье, которое шло к ней в руки.
Сама.
Своими собственными, испуганными руками.
Потому что банально струсила.
Потому что увидела гипотетическое будущее — сложное, неудобное, невозможное — и малодушно решила уничтожить всё первой, на опережение, пока это будущее не успело причинить ей боль.
Вот только боль всё равно пришла. И оказалась в стократ сильнее той, от которой она бежала.
Где-то там, над этими же облаками, сейчас летел другой международный лайнер.
В совершенно противоположную сторону, унося Со-Джуна обратно в Азию.
И там, в бизнес-классе, он, наверное, точно так же сидел сейчас неподвижно, глядя перед собой.
Может быть, отрешенно смотрел на облака.
А может, уже успел вернуть себе свое привычное, безупречно спокойное лицо актера, за которым никто и никогда ничего не увидит.
От этой мысли ей стало окончательно, совершенно невыносимо.
Она вспомнила его последнюю, выжженную фразу: «Давай просто послушно вернемся в свои клетки».
И вдруг осознала самое страшное, самое горькое, что только можно было понять.
Он ведь на самом деле этого не хотел.
И она — тоже.