Не исчезай

Утро понедельника ощущалось как приговор. Феликс сидел на кровати, бездумно глядя на свои колени. После того случая с фото он почти не разговаривал. Внутри него как будто что-то выгорело: не было ни паники, ни слез — только серая, липкая апатия.

— Ликс, пора вставать, — Хёнджин стоял у окна, застегивая свою волейбольную куртку. Он спал вместе с Феликсом все эти дни, охраняя его сон.

— Я не пойду, — безэмоционально ответил Феликс. — Там все будут смотреть. Я чувствую их взгляды кожей, Джин. Они видят ту фотку, а не меня.

Хёнджин подошел и присел перед ним на корточки. Он взял тонкие, ледяные ладони Феликса в свои.

— Пусть смотрят. Смотреть на тебя — это привилегия, которой они не достойны. Ты пойдешь со мной. Я не оставлю тебя ни на минуту.

Феликс поднял на него глаза. В них была такая пустота, что Хёнджину на секунду стало по-настоящему страшно.
Но Ликс медленно кивнул. У него просто не было сил сопротивляться воле старшего.

В коридорах университета было непривычно тихо, когда они вошли. Хёнджин демонстративно переплел свои пальцы с пальцами Феликса, буквально ведя его за собой. Он шел с высоко поднятой головой, прожигая тяжелым взглядом любого, кто задерживал на них взгляд дольше секунды.

Пара человек из волейбольной команды попытались что-то выкрикнуть, но Хёнджин лишь коротко бросил:

— Рот закройте, если не хотите до конца сезона на скамейке со сломанными носами сидеть.

Желание шутить у всех резко отпало.
Но самая тяжелая битва ждала их в зале. На тренировке по хореографии Феликс двигался как сломанная кукла. Он забывал связки, спотыкался на ровном месте. Его тело, окончательно изможденное голодовкой и стрессом, отказывалось подчиняться.

— Ликс, ты снова не ел утром? — прошептал Хёнджин, когда они встали в пару.

— Я выпил воду, — глухо ответил тот. — Мне тошно, Хёнджин. От одного запаха еды в столовой меня выворачивает. Пожалуйста, не заставляй.

После занятия Хёнджин не повел его в столовую. Он отвез его к себе домой — в небольшую квартиру, которую снимал недалеко от универа. Там было тихо, пахло деревом и чистым бельем.

— Мы не пойдем в столовую, — сказал Хёнджин, усаживая Феликса на диван и укрывая пледом. — Мы будем учиться заново здесь. Без свидетелей. Без осуждения.

Он ушел на кухню и вернулся через десять минут с маленькой пиалой. В ней был обычный куриный бульон. Ничего лишнего.

— Ликс, послушай. Я не прошу тебя съесть стейк. Просто три глотка. Ради того, чтобы у тебя сердце не остановилось ночью.

Феликс отвернулся, сжимая плед так, что побелели костяшки.

— Джинни, ты не понимаешь... В моей голове голос. Он орет, что если я это выпью, я стану тем мальчиком с фото. Он говорит, что ты возненавидишь меня, когда я «расплывусь».

— Этот голос — лжец, — Хёнджин сел на пол у его ног. — Он убивает тебя, чтобы властвовать. Но я сильнее этого голоса. Давай, один глоток. Я буду держать тебя за руку.

Это была долгая пытка. Феликса трясло, он плакал, закрывал рот руками, но Хёнджин был терпелив. Он не злился, не кричал. Он просто был рядом, как скала. Когда Феликс всё же сделал этот первый глоток, он тут же зажмурился, ожидая, что сейчас случится что-то ужасное. Но ничего не произошло. Только тепло медленно начало растекаться по онемевшему телу.

— Вот видишь? — улыбнулся Хёнджин, вытирая слезы с лица Феликса. — Мир не рухнул. Ты всё еще прекрасен.

Вечером, когда Феликс задремал под действием слабости и тепла, Хёнджин зашел в ванную и увидел на полке косметичку Феликса. Он открыл её и нашел там еще одно лезвие, спрятанное в футляре от зубной щетки.
Хван зажмурился, сглатывая комок в горле. Он выбросил металл в мусорное ведро и тяжело оперся на раковину.

Ему было больно видеть, как его любимый человек превращает свою жизнь в концлагерь.

Он вернулся в комнату и лег рядом с Феликсом, осторожно прижимая его к себе со спины. Феликс во сне вздрогнул и инстинктивно прижался к нему крепче.

— Хёнджин-и... — прошептал он, не открывая глаз. — Не уходи. Даже когда я стану некрасивым... не уходи.

— Ты никогда не будешь некрасивым для меня, Ликс. Никогда, — ответил Хван, целуя его в макушку.

———

Через неделю Феликс впервые сам попросил яблоко. Это была крошечная победа, но для них она значила больше, чем любой кубок.

Хёнджин начал замечать, что к Феликсу возвращается цвет лица. Веснушки уже не выглядели как пятна на сером пергаменте — они снова начали «сиять», когда в комнату заглядывало солнце. Но стоило кому-то в коридоре обсудить чью-то фигуру, как Феликс тут же закрывался и отказывался от ужина.

Самым сложным было научить Феликса снова смотреть в зеркало.

— Посмотри, — Хёнджин поставил его перед зеркалом в полный рост, обнимая сзади. — Что ты видишь?

— Я вижу... — Феликс запнулся, его взгляд метался по бедрам. — Я вижу лишнее.

— А я вижу человека, который борется, — перебил его Джин. — Я вижу танцора с невероятными линиями. Я вижу парня, которого я хочу целовать каждое утро до конца жизни. Ликс, твоё тело — это не твой враг. Это твой дом. Не сжигай свой дом только потому, что тебе не нравятся обои.

Феликс прижался спиной к широкой груди Хёнджина. Он всё ещё видел «лишнее», но теперь рядом с этим «лишним» всегда стоял Хван. И это делало картинку в зеркале чуть менее пугающей.

Однако впереди был отчетный концерт. Тот самый, на который нужно было надеть облегающий костюм. И Феликс знал, что это будет его финальный экзамен — сможет ли он выйти на свет, не боясь собственной тени?