Не такая

Прошло несколько недель. Тех самых, которые превратились в тихое, тёплое течение жизни, совсем не похожее на то, что было раньше. Если раньше рутина была серой, липкой, всепоглощающей тяжестью, от которой хотелось сбежать, спрятаться, исчезнуть, то теперь она стала мягкой и почти невесомой. Теперь в ней чувствовалось умиротворение, какая-то спокойная размеренность, в которой хотелось остаться, задержаться, как будто ты стоишь на берегу тёплого моря и не хочешь выходить на сушу.

Раньше Даниэла просыпалась с чувством пустоты. Одно и то же: будильник, завтрак в одиночестве, дорога в колледж, где её почти никто не замечал, дом, где её ждала только тишина. Каждый день был как копия предыдущего, и она знала, что завтра будет точно так же, и послезавтра, и через месяц. И это знание давило на неё, заставляя чувствовать себя загнанной в клетку.

Теперь всё было иначе. Теперь она просыпалась с лёгкой улыбкой, потому что знала: вечером будет тренировка, а на тренировке будет Адель. Это маленькое знание согревало изнутри, делало даже самые скучные пары более терпимыми. Она начала замечать мелочи: как солнечный свет падает на парту, как пахнет осенними листьями за окном, как вкус чая становится чуть слаще, когда она пьёт его в парке рядом с Адель. У нее будто появился свой смысл жизни, это и пугало и радовало одновременно.

Они переписывались почти каждый день. Короткие сообщения: «Как дела?», «Что делаешь?», иногда просто смайлик или фотография того, что происходит вокруг. Адель могла прислать фото своего кота, который развалился на диване, или заката, который она сфотографировала по дороге домой. И Даниэла ловила себя на мысли, что ждёт этих сообщений, что они стали частью её дня. Она перечитывала их, улыбалась, иногда отвечала сразу, иногда специально ждала пару минут, чтобы не казаться слишком доступной. Но внутри неё жило то самое лёгкое чувство тревоги, которое она не могла заглушить. «А вдруг это всё закончится? Вдруг однажды Адель просто перестанет писать? Вдруг ей станет скучно со мной?» — эти мысли приходили по ночам, когда город затихал, и она оставалась наедине с собой.

Они гуляли. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы это стало привычкой. Чаще всего они ходили в парк, где листья уже начали желтеть и опадать, устилая землю мягким золотистым ковром. Они садились на скамейку, и Адель доставала свой термос с горячим чаем. Она всегда приносила его с собой, и Даниэла не знала, специально ли она это делала для неё или просто так привыкла. Иногда они просто молчали, глядя на закат, и это молчание не было неловким — оно было тёплым, уютным, как будто они были вдвоём в целом мире, и больше ничего не имело значения.

На тренировках они готовились к съёмкам клипа. Лиза гоняла их до седьмого пота: «Ещё раз! Сначала! Повторяем!» — её голос эхом разносился по залу, заставляя девочек выкладываться на полную. Даниэла чувствовала, как её тело становится более гибким, как движения становятся более уверенными. Она уже не сбивалась, не путалась в комбинациях, даже начала чувствовать музыку. Ей нравилось это чувство — когда тело двигается в такт, когда ты перестаёшь думать о движениях и просто отдаёшься ритму. Она даже и подумать не могла, что ей смогут так понравиться танцы и она найдет в них что-то свое.

Адель была рядом. Она не подходила специально, не говорила лишних слов, но иногда, когда Даниэла отрабатывала сложные связки, она оказывалась рядом и молча поправляла её руку или плечо, показывая, как правильно. Эти прикосновения были короткими, едва заметными, но от них по коже пробегали мурашки, и внутри разливалось что-то тёплое и трепетное. Даниэла замечала, что Адель чаще смотрит на неё в зеркало, и от этих взглядов у неё перехватывало дыхание. Но она не позволяла себе думать об этом слишком много, чтобы не спугнуть то хрупкое равновесие, которое установилось между ними.

За день до съёмок клипа они репетировали в костюмах. Лиза сказала, что нужно посмотреть, как всё будет выглядеть вживую, чтобы успеть что-то поправить, если понадобится. Девочки пришли в своих образах: кто-то в ярких легинсах, кто-то в спортивных костюмах, кто-то в свободных футболках.

Даниэла стояла у зеркала, поправляя свою майку, когда в зал вошла Адель. Она переоделась в широкие белые джинсы, которые свободно сидели на её бёдрах и слегка касались пола. На них виднелись серые разводы, создававшие эффект, будто их испачкали грязью, но при этом они выглядели удивительно аккуратно и стильно. Серая краска была нанесена так, что казалось, будто это часть дизайна — какая-то особенная текстура, которая делала джинсы уникальными. Они отлично сочетались с её белой майкой и массивными кедами.

Даниэла заметила их сразу. Она не могла оторвать взгляд от этих джинсов — они сидели на Адель идеально, подчёркивая её фигуру и добавляя образу ту самую дерзкую небрежность, которая так шла ей. Даниэла чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое, и ей захотелось подойти и сказать что-то, но она не знала, что именно.

Она подошла к Адель, когда та стояла у зеркала, поправляя майку. Даниэла остановилась рядом и, глядя на отражение Адель в зеркале, спросила:

— А что это за джинсы? Откуда у тебя такие?

Адель повернула голову и посмотрела на неё. Её взгляд был спокойным.

— А что, нравятся? — спросила она, чуть приподняв бровь.

— Ну... да, — ответила Даниэла, чувствуя, как щёки становятся тёплыми. — Очень красивые. Я такие нигде не видела.

Адель усмехнулась, и в этой усмешке было что-то почти снисходительное.

— И не увидишь, — сказала она коротко. — Они только у меня.

Даниэла удивлённо моргнула. Она не ожидала такого ответа. Она отвела взгляд и тихо спросила:

— Почему?

Адель смотрела на неё несколько секунд, а потом ответила, небрежно, будто это не имело никакого значения.

— Я их сшила, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, — Они только у меня. Это моя индивидуальность, понимаешь?

В её голосе не было хвастовства — только простая констатация факта. Как будто она говорила о чём-то очевидном. Но Даниэла почувствовала, как внутри разливается странное чувство — смесь восхищения и лёгкой горечи. «Индивидуальность», — подумала она. — «Конечно, у неё есть индивидуальность. Она вся — индивидуальность. А у меня есть что-то своё?»

Она хотела сказать что-то ещё, но не решилась. Вместо этого она просто кивнула и отошла к своему месту, стараясь не думать о том, что её расстроило в этом разговоре. «Ну и что, — сказала она себе. — Она имеет право на свои секреты. Я вообще не должна была спрашивать».

Но внутри оставался тот самый лёгкий осадок, который она не могла заглушить. «А вдруг она никогда не перестанет быть такой? Вдруг однажды я просто перестану ей быть интересной?» — эти мысли крутились в голове, и Даниэла не знала, как с ними справиться.

───

До дня рождения Даниэлы оставалось несколько дней. Она не любила говорить про это, да и кому вообще говорить? Родители и так знают. Она не планировала ничего особенного, но внутри жило то самое чувство одиночества, которое всегда приходило перед праздником. Дни рождения всегда были для неё странным временем — с одной стороны, это был повод для радости, с другой — напоминание о том, что она одна. Обычно она проводила их с родителями, пила чай с тортом, слушала поздравления и улыбалась, но внутри чувствовала пустоту. Ей некому было позвонить, некому было написать, не с кем было разделить этот день.

Они сидели в парке, и вечер был тёплым, почти по-летнему. Солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Адель сидела рядом, откинувшись на спинку скамейки, и смотрела куда-то вдаль.

— Слушай, — сказала Адель, глядя на неё с лёгким любопытством. — А когда у тебя день рождения? Я что-то не помню, чтобы ты говорила.

Даниэла замерла. Она не ожидала этого вопроса и почувствовала, как внутри всё сжимается. Она отвела взгляд и стала смотреть на свои руки, теребя край рубашки.

— В субботу, — тихо ответила она, почти не разжимая губ. — Но это неважно. Я обычно не отмечаю.

— Как это не отмечаешь? — удивилась Адель, и в её голосе проскользнула лёгкая насмешка. — День рождения же. Это же праздник. — Или мы такие правильные, что даже не умеем веселиться?

— Ну... — Даниэла замялась, чувствуя, как внутри разливается привычная неловкость. — Я не знаю. Мне как-то не с кем. Обычно с родителями.

Она сказала это почти шёпотом, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри неё снова поднялась та самая волна одиночества, которая всегда приходила в такие моменты. «Почему я всегда такая? Почему я не могу просто сказать, что хочу праздника? Что я хочу, чтобы кто-то был рядом?» — думала она, но слова застревали в горле.

Адель смотрела на неё долго, и в её разноцветных глазах промелькнуло что-то нечитаемое. Она не стала задавать лишних вопросов, просто кивнула и отвела взгляд.

— Ну ладно, — сказала она коротко. — Тогда, может, в субботу что-нибудь придумаем. Если хочешь.

Даниэла подняла на неё глаза. Внутри неё разлилась робкая надежда, смешанная с привычной неуверенностью.

— Ты серьёзно? — спросила она, и голос её дрогнул.

— А я похожа на ту, кто шутит такими вещами? — усмехнулась Адель, но в её усмешке не было привычной колкости. Только что-то мягкое, почти тёплое.

Даниэла улыбнулась. Внутри неё разлилось то самое уютное чувство, которое она начинала узнавать. «Может быть, в этот раз всё будет иначе», — подумала она. — «Может быть, этот день рождения запомнится чем-то хорошим».

───

Адель пришла домой и сразу же написала Кате.

«Кать, слушай, я хочу сделать подарок Дане на день рождения. Я просто спросила, а оказывается он у нее в субботу. А она молчала, представляешь? Ты не знаешь, что ей нравится?»

Катя ответила почти сразу, как всегда:

« Вот это новости! Ты решила ей что-то дарить? Ого! Обычно ты над подарками не заморачиваешся. Я вот у тебя прошу джинсы уже полгода, а ты только отмахиваешься».

Адель усмехнулась, читая сообщение. Она знала, что Катя давно просит её сшить что-то для неё, но она всегда отказывалась. Ей нравилось быть единственной в этих джинсах. Нравилось, что они отражают её индивидуальность, что никто не может быть таким же. Но отказать Кате не могла, поэтому предпочитала отвечать размытыми фразами и когда-нибудь сделать. Но сейчас, когда она думала о Даниэле, внутри неё поднималось что-то другое. Она хотела сделать для неё что-то особенное. Что-то, что она не делала ни для кого.

«Я ей джинсы хочу сшить, — написала она Кате. — Такие же, как у меня. Ну, в смысле, в таком же стиле».

«Ничего себе, — ответила Катя. — А мне ты отказывала! Почему ей можно, а мне нет?»

Адель задумалась. Она не знала, как объяснить это даже самой себе. Почему именно Даниэла? Может быть, потому что она была другой. Потому что в её глазах не было той привычной пустоты, которую Адель видела у большинства людей. Потому что рядом с ней Адель чувствовала себя не просто дерзкой и уверенной, а настоящей. И ей хотелось, чтобы Даниэла знала, что она особенная. Что ради неё Адель готова сделать то, что не делала ни для кого.

«Потому что она другая, — написала она Кате. — Не обижайся. Но это только для неё».

Катя долго не отвечала, а потом прислала смайлик с закатанными глазами.

«Ладно, поняла. Романтика у вас там.».

Адель улыбнулась и начала обдумывать, как она будет шить эти джинсы. Она знала, что времени осталось мало, но внутри неё жило упрямое желание сделать это. Она шила ночами, когда возвращалась домой после тренировок. Сидела за швейной машинкой и работала, пока глаза не начинали слезиться от усталости. Она не говорила никому, что делает это. Она хотела, чтобы это было сюрпризом.

───

День рождения Даниэлы наступил. Утро началось как обычно — с будильника, завтрака. Но внутри уже жило то самое чувство, которое она не могла объяснить. Ожидание. Надежда. Она знала, что родители собирались уехать на выходные к бабушке, поэтому вечером она останется дома одна. Обычно это не было проблемой — она любила тишину. Но сегодня она чувствовала, что тишина будет особенно громкой.

— С днем рождения, тебя! — сказали родители, заходя на кухню и неся в руках торт, — Поздравляем тебя, доченька!

— Спасибо! — Даниэла была рада, хоть что-то в этом дня отличало его от остальных.

Они сели пить чай и разговаривали обо всем. Родители подарили ей книгу и деньги. И немного посидев начали собирать уезжать, предложили поехать с ними, но Даниэла отказалась, она ждала.

Она проводила родителей, и в квартире стало тихо. Только часы тикали в коридоре, да за окном шумел ветер. Даниэла сидела на кухне, допивала чай и смотрела на торт, который стоял на столе. Взяла телефон, чтобы полистать тик ток, даже в день рождения она особо не проверяла уведомления, знала, что некому ей писать кроме двух подруг и старосты, которым она уже ответила. Но разблокировав телефон приятно удивилась, когда увидела сообщения от Саши, в общей группе с друзьями Адель, куда ее добавили после прогулки, они поздравляли и предлагали встретиться завтра, и даже в группе по танцам! Не написала только Адель, что-то больно сжалось внутри. Сегодня она ждала. Она не знала, придёт ли Адель. Она даже не была уверена, что та помнит про её день рождения. Но внутри неё жила робкая надежда.

Вечер наступил неожиданно быстро. Даниэла сидела в своей комнате, смотрела в окно и пыталась отвлечься. Она взяла книгу, но не могла читать. Включила музыку, но она только отвлекала. Она смотрела на телефон, но там не было никаких сообщений. Внутри росло чувство тревоги: «А если она не придёт? А если она просто сказала из вежливости?»

В какой-то момент она услышала звук домофона. Сердце пропустило удар. Даниэла встала, подошла к двери и нажала на кнопку открытия.

— Кто там? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Я, — коротко ответили из динамика. — Открывай.

Даниэла открыла дверь и вышла в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она ждала. Секунды тянулись медленно.

В дверь постучали. Даниэла сделала глубокий вдох, открыла и увидела Адель.

Она стояла на пороге, держа в руках аккуратно завернутый свёрток. На ней была та самая джинсовая куртка, распущенные кудри слегка растрепались, а в разноцветных глазах горел какой-то внутренний свет.

— Привет, — сказала Адель, и голос её прозвучал ровно, но в нём чувствовалось то самое напряжение, которое она не могла скрыть. — С днём рождения. Это тебе.

Даниэла смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. На душе у неё было спокойно и легко, как будто все её страхи и сомнения остались где-то позади.

— Спасибо, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Заходи.

Адель перешагнула порог, и за её спиной тихо закрылась дверь.

Решила немного потянуть интригу...