Лебедь и ворон

Июльский зной в Хэнглтоне подкрадывался исподволь, уже лёжа к полудню тяжёлым, удушливым одеялом, сшитым из раскалённого воздуха и липкой, густой тишины. Казалось, сквозь эту плотную пелену не мог пробиться ни один свежий порыв ветра, да и сам ветер, наверное, забыл сюда дорогу. Этот городок всегда был таким – застывшим во времени, словно муха в янтаре, сонным до полного оцепенения, утопающим в идеальной, почти противоестественной симметрии ровно подстриженных газонов и бесконечной череде одинаковых, предсказуемых дней, похожих друг на друга, как бусины на нитке. Здесь никогда ничего не происходило. По крайней мере, ничего такого, что могло бы потревожить этот «склеп». Жизнь текла по давно проложенному руслу, по замкнутому кругу от утреннего полива лужаек до вечерних новостей по телевизору, и любой, кто пытался вырваться за пределы этого порядка, мгновенно становился изгоем. Не просто чужаком, а чем-то вроде сорной травы, которую следует выполоть, чтобы не портила общий вид.

Я стояла у окна своей спальни, отодвинув край кружевной занавески, и смотрела, как раскалённый асфальт улицы плавится в мареве дрожащего воздуха, словно дышит. Тишина имела звук: монотонное, сводящее с ума жужжание газонокосилки мистера Уилмона где-то вдалеке. Чуть дальше по улице, у красного почтового ящика, дремал на прогретой каменной ограде рыжий кот, даже не поведя ухом на далёкий переливчатый звон колоколов церкви. В безоблачном, выцветшем до белизны небе не было ни единого намёка на долгожданный дождь. А главное – там не было ничего другого. Ни сов, несущих долгожданные посылки или письма, ни проносящихся на мётлах силуэтов, ни малейшего проблеска той магии, к которой я успела привыкнуть каждой клеточкой своего существа, как привыкают дышать полной грудью. Возвращение домой на летние каникулы оказалось куда более болезненным испытанием, чем я могла себе представить. В Хогвартсе я дышала именно так – полной грудью, чувствуя, как мир искрится и вибрирует вокруг меня. Я была на своём месте, шестерёнкой, идеально подходящей к великому, таинственному механизму. Здесь же, в родных стенах, среди привычных с детства вещей, я чувствовала себя инопланетянкой, случайно заброшенной на чужую, непонятную планету, где воздух слишком плотный, а сила тяжести сковывает по рукам и ногам.

Мой сундук со всем содержимым – учебниками, мантиями и волшебной палочкой – был надёжно заперт родителями в чулане под лестницей. Чтобы не было искушения, как выразился папа, захлопывая дверцу и навешивая замок с таким видом, будто в сундуке лежала ядовитая змея, а не моя единственная связь с миром, где я была цельной. Он то мог использовать магию, поэтому не знал, какого это, лишиться её, пускай и на два месяца. Министерство магии строго-настрого запрещало несовершеннолетним волшебникам, не достигшим семнадцати лет, использовать магию вне стен Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс на основании Указа о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних, принятого в 1875 году. Этот закон висел надо мной дамокловым мечом, невидимым, но постоянно ощутимым. Каждое утро я просыпалась с инстинктивным желанием повести рукой и пробормотать: «Акцио, расчёска». И каждый раз меня окатывало холодной волной реальности, будто выливался ушат ледяной воды: «Я в Хэнглтоне. Здесь нет магии».

Самым невыносимым было то, что городок оставался всё таким же неизменным. Свинцовое постоянство касалось не только улиц, домов и минутной стрелки на здании почты, застывшей на пяти минутах двенадцатого, но и людей. В особенности, моих бывших одноклассников из местной магловской школы. Для них я всегда была странной. Клеймо прилипло ко мне как смола ещё в младших классах. Дети инстинктивно, с безошибочной жестокостью маленьких хищников, чувствуют тех, кто отличается, и наказывают за это изощрённо и беспощадно. Мои отличия проявлялись в пугающих, неконтролируемых всплесках стихийной магии, которые вырывались наружу всякий раз, когда мои эмоции брали верх. Я помнила, как в семь лет, когда Гордон Смит, главный задира параллели с вечно грязными ногтями, растоптал мой песчаный замок на детской площадке, – в этот миг внезапный порыв ветра, родившийся из ниоткуда, швырнул ему в лицо целое облако колючей пыли, хотя день был безветренным. Я помнила, как с оглушительным звоном лопались стеклянные колбы на уроках, стоило учителю повысить на меня голос. Помнила, как книги сами собой, словно подталкиваемые невидимой рукой, падали с полок библиотеки, когда я в слепом отчаянии не могла найти нужную. Я не могла объяснить эти вещи ни себе, ни тем более окружающим. Для жителей Хэнглтона всё было кристально ясно: Кора Эшфорд – ненормальная. Опасная. Девочка с «отклонениями». Родители запрещали своим детям играть со мной, шушукаясь за спиной моей матери. Вокруг меня образовался глухой, беспросветный вакуум, который постепенно заполнялся насмешками, болезненными тычками и жестокими розыгрышами. Я так надеялась, что все эти случаи не просто пшик и во мне действительно дремлет магия, которая ещё не полностью проснулась, в это верели и родители, поддерживая меня. А потом, когда мне исполнилось двенадцать, пришло письмо из Хогвартса. Моё спасение. Мой билет в мир, где моя «ненормальность» оказалась даром, а не проклятием. Я уехала из Хэнглтона, словно сбросив с плеч старый, заплесневелый плащ, оставив позади серые, пропитанные скукой и страхом будни магловской школы.

Маглы не верят в магию. Их умы устроены иначе: они находят рациональные, удобные для их узкого, как игольное ушко, мировоззрения объяснения всему, что выходит за рамки их понимания. В Хэнглтоне быстро, как трава после дождя, родился миф, который устроил всех без исключения: родители отправили несчастную Кору в специальный пансионат для трудных, психически нестабильных детей. В исправительную школу с решётками на окнах. В лечебницу для ненормальных. Этот слух пустил корни глубоко и цепко, разросся буйным цветом и превратился в неоспоримую, зацементированную общественным мнением истину. Мой отъезд, ставший для меня триумфом и долгожданным обретением себя, для них был лишь подтверждением их худших, самых тёмных догадок. И теперь, когда я вернулась на лето, я видела это в каждом взгляде – в плотно сжатых, поджатых губах соседок, перешёптывающихся через изгородь; в брезгливом, смешанном с опаской любопытстве кассирши в магазине, которая подавала мне сдачу, стараясь не коснуться моей руки; в ехидных усмешках подростков, слоняющихся без дела у автобусных остановок, похожих на стаю одичавших псов. В Хогвартсе я сдала Зельеварение на «Превосходно» самому суровому и безжалостному профессору во всей Британии, тому, кто одним взглядом мог испепелить уверенность в себе у любого. Я летала на метле, у меня были друзья, которые понимали меня и с которыми я делила секреты. А здесь, в пропитанном духотой и сплетнями Хэнглтоне, я снова стала просто «чокнутой Корой», которую на лето, как опасного зверя, выпустили из дурдома. От осознания этого хотелось закричать – истошно, по-звериному, чтобы мой крик долетел до самых башен Хогвартса.

В душное воскресенье стены моей комнаты начали казаться мне тюремной камерой. Письма от Эвелин и Седрика были зачитаны до дыр, и перечитывать их в сотый раз уже не помогало. Я спустилась в гараж, игнорируя вопросительный взгляд мамы с кухни, и выкатила свой старый велосипед. Краска на раме облупилась, цепь жалобно скрипела, но сейчас он был моей единственной заменой метле. Я выехала на улицу, с силой нажимая на педали. Горячий воздух обжигал лёгкие, но физическое усилие приносило странное облегчение. Я мчалась по пустынным, залитым солнцем улицам, мимо рядов кирпичных домов-близнецов. Шины шуршали по асфальту, ветер трепал волосы, и на какие-то драгоценные мгновения я закрыла глаза и мне удалось представить, что подо мной не металлическая рама, а полированное древко школьной метлы, вокруг не унылый Хэнглтон, а бескрайнее небо над Запретным лесом.

Я проехала через центр городка, миновала закрытую по случаю воскресенья почту и свернула в старый район, к заброшенному парку у реки. Это было место, куда добропорядочные граждане Хэнглтона старались не заходить: заросшие сорняками дорожки, ржавые качели, изрисованные граффити кирпичные стены насосной станции. Идеальное место для тех, кто хотел скрыться от чужих глаз.

Но, как оказалось, не только для меня.

Резко затормозила у узкого проезда под железнодорожным мостом, едва не перелетев через руль. Шины взвизгнули, оставив на асфальте чёрный след. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной частотой, но не от испуга, а от внезапного, обжигающего раздражения. Дорогу мне преграждала компания из четырёх человек. Они сидели на бетонных блоках под мостом, лениво покуривая и бросая камни в мутную воду канала. Услышав визг тормозов, они синхронно повернули головы. Среди них я узнала Гордона Смита. Всё тот же Гордон – широкоплечий, с постоянно красным лицом и тяжёлым, туповатым взглядом. Рядом с ним стоял Лиам, его вечная тень, тощий и вертлявый, похожий на стервятника. А на парапете сидели две девчонки: Хлоя и Сара. Сара, которая в начальной школе играла со мной в прятки, пока ей не объяснили, что с Корой Эшфорд дружить нельзя. Ну, а Хлоя... она всегда считала себя лучше других. Они не изменились. Ни на йоту. За тот год, что я провела среди призраков, волшебных существ и древних заклинаний, они лишь вытянулись в росте и сменили детскую жестокость на подростковую, куда более осознанную и ядовитую.

Гордон медленно спрыгнул с бетонного блока. На его лице расплылась широкая, предвкушающая улыбка. Он отбросил окурок в воду и неспешно, вразвалочку двинулся в мою сторону. Лиам, мерзко хихикая, последовал за ним. Хлоя и Сара спрыгнули с парапета, перекрывая мне путь к отступлению. Я оказалась в ловушке: сзади – крутой подъём, по бокам – кирпичные стены моста, впереди – Гордон.

— Кого я вижу, – протянул Гордон, останавливаясь в паре шагов от моего переднего колеса. Его голос гулким эхом отразился от сводов моста. — Наша местная знаменитость вернулась в родные пенаты. Что, Эшфорд, в психушке объявили каникулы? Или тебя выпустили за хорошее поведение?

Лиам заржал, тонко и противно. Девчонки переглянулись, их губы скривились в брезгливых усмешках. Я крепче сжала руль велосипеда. Мои костяшки побелели. Внутри меня начал подниматься знакомый гнев. В былые времена, до Хогвартса, этот гнев выплеснулся бы наружу неконтролируемой волной: может быть, лопнула бы лампочка под мостом, или Гордона окатило бы водой из канала. Тогда я боялась этих всплесков не меньше, чем самих хулиганов. Я чувствовала себя беспомощной жертвой собственного тела. Сейчас же всё было иначе. Я больше не была напуганной девочкой, не понимающей, что с ней происходит. Во мне текла магия, и
я училась её контролировать. Моя рука инстинктивно потянулась к карману джинсов, но я вспомнила, что волшебная палочка лежала дома в сундуке под лестницей. Да и мне, к сожалению, нельзя было колдовать при маглах или нападать на них.

— Дай проехать, Гордон, – спокойно сказала я. Мой голос прозвучал ровно, без малейшей дрожи, и это, кажется, удивило его. Раньше я бы уже начала отступать, вжимая голову в плечи.

— А то что? – Гордон шагнул ещё ближе. От него пахло дешёвым табаком, потом и чем-то кислым. Он положил тяжёлую, грязную руку на руль моего велосипеда. — Начнёшь опять пускать слюни и закатывать глаза? Или позовёшь своих воображаемых друзей из дурдома?

— Слушайте, мы же читали в журнале, что таким, как она, делают лоботомию, – подала голос Хлоя, накручивая на палец прядь обесцвеченных волос. — Эшфорд, у тебя там шрамов на голове нет под волосами?

— Да она просто чокнутая, Хлоя, какая лоботомия, – презрительно фыркнула Сара, скрестив руки на груди. — Моя мама говорит, что её родители специально заплатили кучу денег, чтобы её упрятали подальше в закрытую школу, чтобы она не позорила семью.

Их слова, которые раньше ранили бы меня до слёз, сейчас падали в пустоту. Я смотрела на них – на Гордона, глупо ухмыляющегося Лиама, расфуфыренных Хлою и Сару – и чувствовала не страх, а глубокую, почти философскую усталость и... жалость. Какими же мелкими они были. Каким крошечным и ограниченным был их мир. Они кичились своей «нормальностью», не понимая, что их нормальность – это клетка, из которой они никогда не выберутся. Они никогда не увидят, как оживают рыцарские доспехи в коридорах замка. Не почувствуют, как замирает сердце, когда снитч проносится в миллиметре от твоего уха. Не узнают о существовании драконов, кентавров, оборотней и многих других. Вся их жизнь пройдёт в этом пыльном, душном Хэнглтоне, где самым большим достижением будет покупка новой газонокосилки. А я... Я была частью мира, о котором они не могли даже мечтать в своих самых смелых фантазиях. И вдруг я осознала потрясающую вещь: мне не нужна была волшебная палочка, чтобы победить их. Мне не нужно было нарушать Закон о секретности и применять к ним какое-нибудь заклинание. Моя сила заключалась не только в магии, но и в том, кем я стала благодаря ей. Я стала пуффендуйкой. Я пережила уроки Северуса Снейпа, перед которым эти хулиганы разрыдались бы на первой же секунде. Я перенесла адские тренировки Риэля Трумана. Научилась стоять до конца и не сдаваться, когда всё идет наперекосяк. Гордон Смит с его дешёвыми понтами был просто ничтожеством на фоне того, с чем я сталкивалась каждый день в Хогвартсе.

Я подняла взгляд и посмотрела Гордону в глаза, не моргая. Смотрела на него тем тяжёлым, пронзительным, холодным взглядом, которому невольно научилась у профессора Снейпа. В моём взгляде не было ни капли страха, только превосходство и ледяная уверенность. Возможно, в этот момент произошёл неосознанный небольшой выброс магии. Я не произносила заклинаний, не делала пассов руками, но воздух под бетонными сводами моста внезапно стал ледяным. Температура упала на несколько градусов. Тени по углам, казалось, сгустились, а вода в канале перестала журчать, словно замерла в ожидании. Улыбка на лице Гордона дрогнула и медленно сползла. Он непонимающе моргнул, почувствовав этот внезапный холод, и неуверенно переступил с ноги на ногу. В его глазах, на самом дне, мелькнул первобытный, инстинктивный страх животного перед тем, чего оно не может понять. Он почувствовал силу, превосходящую его собственную во сто крат. Силу, которая таилась в хрупкой девочке перед ним.

— Убери руку, – произнесла я. Мой голос прозвучал тихо, но он разрезал тишину под мостом, словно лезвие бритвы. Каждое слово было наполнено металлом.

Гордон сглотнул. Он оглянулся на Лиама, ища поддержки, но тот отступил на шаг назад, зябко поёживаясь. Хлоя и Сара тоже притихли, их ехидные усмешки стёрлись с лиц. Атмосфера изменилась кардинально. Охотник и жертва поменялись местами.

Смит нехотя разжал пальцы и убрал руку с моего руля. Попытался сохранить лицо, презрительно скривившись, но его голос прозвучал жалко и неубедительно:

— Да пошла ты, Эшфорд. Психичка. Ты нам даже не интересна. Пойдёмте отсюда.

Он резко развернулся, толкнув плечом Лиама, и они всей компанией поспешно зашагали прочь, стараясь не оглядываться. Они старались выглядеть так, будто сами приняли это решение, но я видела, как напряжены их спины и как быстро они идут. Они бежали. Я осталась одна под сводом моста. Воздух постепенно начал возвращать свою июльскую духоту. Посмотрела на свои руки, сжимающие руль. Они не дрожали. Внутри меня царило абсолютное спокойствие. Сердце билось ровно. Я не чувствовала ни злорадства, ни гнева. Только очищающее облегчение. Могла сказать точно, что эти придурки от меня так просто не отстанут, но мне хотя бы удалось отвязаться от них на некоторое время. Оттолкнулась ногой от асфальта, положила руки на руль и с силой нажала на педали. Велосипед вырвался из тени моста на залитую ослепительным солнцем улицу. Ветер снова ударил мне в лицо, но теперь он казался мне ласковым и ободряющим.

***

Первое сентября в Лондоне выдалось серым и промозглым, словно сам город оплакивал уходящее лето. Но для меня этот туманный рассвет был самым прекрасным зрелищем за последние два месяца. Я стояла на платформе вокзала Кингс-Кросс, сжимая влажными от волнения ладонями ручку своего тяжёлого чемодана. Вокруг царила привычная суета: спешащие клерки в серых костюмах, вечно опаздывающие туристы с огромными чемоданами и шумные семьи, пробивающиеся сквозь толпу. Никто из них не замечал странностей, происходящих прямо у них под носом. Мои родители стояли рядом, выглядя одновременно гордыми и немного потерянными.

— Ты точно всё взяла, Кора? – в десятый раз спросила мама, заботливо поправляя воротник моей куртки. — Тёплые носки? Тот новый справочник по травам для дополнительного чтения, который мы купили в Косом переулке?

Я улыбнулась и кивнула, хотя мои мысли были уже далеко за пределами Лондона. Мой взгляд был прикован к кирпичному барьеру между платформами девять и десять.

— Не забывай писать нам хотя бы каждую неделю, – добавил отец, положив руку мне на плечо. В его глазах поблёскивали искринки волнения. — И помни, что учёба – это важно, но отдыхать и веселиться тоже необходимо. Я в твои годы больше уделял времени, честно говоря, второму... Да, Леонора, не смотри на меня так! А ещё мы гордимся тобой, что бы ни говорили эти... в Хэнглтоне.

Упоминание Хэнглтона заставило меня на секунду сжать челюсти. Вспомнились взгляды бывших одноклассников, их шепотки за спиной и чувство изоляции, которое преследовало меня всё лето. Здесь, на Кингс-Кросс, это казалось уже таким мелким и незначительным.

— Я буду в порядке, пап. Честно, – сказала я, стараясь придать голосу уверенности. — В этом году у меня ещё больше планов. И я обязательно пришлю вам что-нибудь интересное.

Прощание было быстрым, но эмоциональным. Я обняла их обоих, вдыхая знакомый запах дома – смесь маминого цветочного парфюма и папиного табака. Затем, глубоко вздохнув, я развернула тележку и уверенно направила её прямо в кирпичную стену. На мгновение мир подёрнулся дымкой, звуки вокзала приглушились, а затем пространство расширилось, и я оказалась в ином мире. Платформа девять и три четверти встретила меня оглушительным свистом паровоза и запахом угля. Алый «Хогвартс-экспресс», начищенный до блеска, стоял в облаках белого пара, готовый к отправлению. Это было похоже на возвращение домой после долгой и утомительной поездки.

Я быстро погрузила свой багаж с помощью одного из проводников и поднялась в вагон. В коридорах уже было не протолкнуться. Смех, выкрики заклинаний (которые здесь были легальны), мяуканье кошек и уханье сов сливались в единую симфонию магической жизни. Пробираясь сквозь толпу, я невольно замедлила шаг возле одного из первых вагонов. Там столпились совсем маленькие дети – первокурсники. Они выглядели такими беззащитными в своих новых, ещё не принадлежащих никакому факультету мантиях, с огромными глазами, в которых читались одновременно полный восторг и ужас. Одна девочка судорожно сжимала руку матери, а мальчик рядом с ней пытался удержать в руках вырывающуюся из корзины жабу. Волна ностальгии накрыла меня с головой. Всего год назад я была точно такой же. Я помнила, как дрожали мои колени, когда я впервые ступила на эту платформу, как я боялась, что Шляпа отправит меня обратно в Хэнглтон, объявив ошибкой. А теперь? Теперь я второкурсница. Я знаю пароль в гостиную Пуффендуя, умею превращать спички в иголки и знаю, что Снейпа лучше не злить даже в его добрые дни. Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего пара месяцев разлуки.

— Осторожно, первокурсник! – крикнул кто-то из старших, проносясь мимо.

Я улыбнулась самой себе. Странно осознавать, что этот этап уже позади. Где-то в этой толпе должны были быть Седрик и Эвелин. Мои глаза искали знакомые лица: шевелюру Седрика или каштановые волосы Эвелин. Но поезд был огромен, а людей – сотни. Заглядывать в каждое купе, извиняясь перед старшекурсниками и спотыкаясь о чужие вещи, показалось мне плохой затеей. В конце концов, мы всё равно встретимся на станции Хогсмид или уже в Большом зале на пиру. Эта мысль немного успокоила мою нетерпеливость.

Я прошла вглубь поезда, надеясь найти место, где можно будет спокойно посидеть и собраться с мыслями. В хвосте поезда было тише. Наконец, мне повезло: я нашла купе, в котором никого не было. Я зашла, плотно задвинула дверь и с наслаждением опустилась на мягкое сиденье. Тронулся «Хогвартс-экспресс» спустя пару минут. За окном проплывали серые окраины Лондона, которые постепенно сменялись зелёными полями и перелесками. Поезд мерно постукивал на стыках рельсов, и этот звук действовал на меня гипнотически, погружая в состояние сонливости.

Через некоторое время в коридоре послышался знакомый перезвон и грохот тяжёлой тележки. Дверь моего купе приоткрылась, и в проёме показалась улыбающаяся пожилая женщина с ямочками на щеках.

— Не желаете чего-нибудь с тележки, милочка? – спросила она, и от аромата сладостей, ворвавшегося в купе, у меня мгновенно разыгрался аппетит. Ярусные полки ломились от волшебных угощений: там были пёстрые коробочки «Берти Боттс» с любыми вкусами, лакричные палочки, румяные тыквенные печенья, пахнущие корицей, и сахарные перья. Глаза разбегались от этого яркого изобилия, но мой выбор был предопределён заранее.

— Пять шоколадных лягушек, пожалуйста, – сказала я, доставая из кошелька серебряные сикли. Я сама не была страстным коллекционером карточек с великими волшебниками, которые прилагались к каждой лягушке. Большинство из них я просто оставляла в гостиной или отдавала Эвелин. Но для моего отца это было нечто особенное. Когда я была маленькой, он рассказывал, что в юности, ещё до того, как жизнь в Хэнглтоне превратила его в серьёзного взрослого, он мечтал собрать полную коллекцию. Представила, как его лицо озарится улыбкой, когда в моём следующем письме он получит карточку с Альбусом Дамблдором или Мерлином.

Женщина отсчитала пять пятиугольных сине-золотых коробок и передала их мне. Они были немного холодными на ощупь и слегка вибрировали, лягушки внутри явно жаждали свободы. Выпускать их конечно же не собиралась, чтобы они не запрыгали по всему купе.

— Спасибо, – поблагодарила я, прижимая к себе покупки.

Постукивание колёс и предвкушение встречи с друзьями создавали в купе уютный кокон, который, казалось, ничто не могло разрушить. Я как раз рассматривала одну из коробочек с шоколадной лягушкой, гадая, не выпрыгнет ли она в окно, если я буду неосторожна, когда в коридоре послышался тяжёлый топот нескольких пар ног. У двери моего купе шаги смолкли. На мгновение воцарилась тишина, а затем застеклённая дверь с резким, неприятным скрежетом отъехала в сторону. На пороге стояла троица, которую я надеялась не увидеть как минимум до первого совместного урока в подземельях.

Чейс Родстер, как обычно, возвышался по середине. Высокий, с идеально зачёсанными назад тёмными волосами и выражением лица человека, который только что обнаружил что-то крайне неприятное на подошве своего ботинка. По бокам от него, словно две тени, замерли его верные спутники – Фаргус Линч и Дойл Дейл. Линч был костлявым и обладал неприятной привычкой постоянно хрустеть пальцами, а Дойл, напротив, казался вырубленным из цельного куска гранита: широкий, угрюмый и не обременённый излишним интеллектом. Наша взаимная неприязнь зародилась ещё на первом курсе. Тогда Чейс решил, что магловское происхождение – отличная мишень для его остроумия, а я имела дерзость ответить ему. С тех пор они не упускали возможности испортить мне жизнь. Даже памятный выговор от профессора Снейпа их не остановил. Снейп, конечно, недолюбливал Пуффендуй, как, впрочем, и другие факультеты, но порядок в школе он ценил выше, чем капризы чистокровных студентов своего факультета.

Я отложила шоколадную лягушку в сторону и перевела на них взгляд, слегка приподняв бровь. Внутри всё напряглось, но я заставила себя расслабить плечи. Главное, не показывать им, что их присутствие меня хоть сколько-нибудь трогает.

— Смотрите-ка, какой приятный сюрприз, – ухмыльнулся Чейс, облокачиваясь о дверной косяк. Его серые глаза холодно блеснули. — Мы заглядывали во все купе в поисках свободного места, а тут такой подарок. Нам определённо повезло.

Он обернулся к своим друзьям, и те послушно осклабились. Чейс снова повернулся ко мне, демонстративно оглядывая пустое пространство рядом со мной.

— И что же это? Эшфорд сидит в полном одиночестве? – он притворно вздохнул, качая головой. — Неужели твои преданные друзья, этот святоша Диггори и та девчонка, которая не понимает, как ей повезло родиться в нормальной семье, наконец-то прозрели? Видимо, за лето они поняли, что водиться с «такой, как ты», вредно для репутации. Знаешь, у нормальных людей со временем просыпается брезгливость.

Линч хмыкнул, а Дойл сделал шаг вперёд, заполняя собой пространство купе и заставляя меня почувствовать себя зажатой в угол. Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Год в Хогвартсе научил меня тому, что слизеринцы питаются чужими эмоциями, особенно страхом или гневом.

— Если ты искал свободное место, Чейс, то боюсь, твоё зрение тебя подводит, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Это купе занято. А что касается моих друзей... они просто ценят тишину и хорошее общество. Видимо, поэтому они сейчас не с вами. Странно, что ты вообще рассуждаешь о репутации. После того, как профессор Снейп отчитал тебя как провинившегося эльфа, я бы на твоём месте старалась ходить по коридорам вдоль стеночки и не привлекать внимания.

Усмешка Чейса на мгновение завяла. Упоминание о выговоре декана всё еще было для него болезненным ударом по самолюбию.

— Ты думаешь, что ты здесь в безопасности? –  прошипел он, подаваясь вперёд. — Поезд – это не школа. Здесь нет Снейпа, и нет Диггори, который прикрыл бы твою спину. Ты просто глупая девчонка, которая возомнила, что может стоять на одном уровне с нами...

— Ой, ну надо же, какая драма! Я слышу музыку из дешёвого театра, – внезапно раздался звонкий, ироничный голос прямо за спинами слизеринцев.

Троица вздрогнула и обернулась. В коридоре, прислонившись к стене напротив двери, стояла девушка. Первое, что бросалось в глаза – её волосы. Они были неестественно яркого, почти неонового розового цвета, подстриженные в дерзкое каре. На ней была мантия Пуффендуя, накинутая поверх магловской красно-чёрной футболки с какой-то рок-группой. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, где я её уже видела. Точно! Она пару раз мелькала в нашей гостиной, обычно сидя в самом дальнем углу с какой-то сложной книгой или, наоборот, в центре компании старшекурсников, заразительно смеясь. Она была гораздо старше нас, шестой или седьмой курс. Никогда не задерживалась в гостиной надолго, видимо, предпочитая библиотеку или прогулки у озера.

— Тебе чего, Тонкс? – грубо буркнул Линч, пытаясь вернуть себе уверенный вид.

Девушка, которую он назвал Тонкс, оторвалась от стены. Она двигалась с какой-то странной, слегка неуклюжей грацией. Её карие глаза весело искрились, глядя на слизеринцев.

— Мне? Да так, проходила мимо, услышала звуки раздувающегося эго, – она улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего для слизеринцев. — Решила проверить, не лопнет ли кто-нибудь. Чейс, радость моя, разве твоя мамочка не учила тебя, что приставать к младшим – это признак очень, очень маленьких... амбиций?

Чейс покраснел, на этот раз от ярости.

— Не лезь не в своё дело, Тонкс! Иди куда шла, пока мы...

— Пока вы что? – перебила она его, делая шаг к дверному проёму. — Напишете на меня жалобу? Наложите заклятие Щекотки? Не смеши меня, Родстер. — Она перевела взгляд на меня и подмигнула. — Привет! У тебя тут всё в порядке? Эти «джентльмены» тебя не сильно утомили своими лекциями о чистоте крови? У них обычно очень ограниченный репертуар, знаешь ли.

— Всё хорошо, – ответила я, чувствуя, как напряжение сменяется любопытством. — Мы как раз обсуждали проблемы со зрением у Чейса. Он никак не может найти свободное купе.

— О, это серьёзная проблема! – воскликнула Тонкс. — Но я могу помочь.

Она вдруг сделала глубокий вдох. Я ожидала, что она достанет палочку, но то, что произошло дальше, заставило даже Дойла Дейла отступить на полшага назад. Её ярко-розовые волосы внезапно пошли рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Цвет начал стремительно меняться – из розового в ядовито-зелёный, затем в ярко-оранжевый, и наконец остановился на ослепительно-белом. Лицо тоже начало искажаться: нос вытянулся, становясь похожим на клюв хищной птицы, а глаза увеличились и приобрели жутковатый, жёлтый оттенок.

— Метаморф! – воскликнул Чейс, в его голосе впервые прозвучал настоящий страх.

Тонкс, чей облик теперь напоминал какое-то странное, получеловеческое существо, оскалилась, демонстрируя заострившиеся зубы.

— Вы всё еще ищете свободное место? – прохрипела она (даже голос её изменился, стал ниже и грубее). — Потому что если вы не исчезнете из этого коридора в течение трёх секунд, я решу, что вам очень хочется познакомиться с моими способностями поближе. А я сегодня как раз практикуюсь в... пугающих трансформациях.

Её волосы начали удлиняться, превращаясь в некое подобие извивающихся щупалец.
Слизеринцев как ветром сдуло. Чейс попытался что-то крикнуть напоследок, но, увидев, как Тонкс делает резкое движение в его сторону, предпочёл просто броситься наутёк. Топот их ног быстро затих в конце вагона.

Тонкс затряслась от беззвучного смеха. Её облик начал возвращаться в норму. Белые волосы снова стали розовыми, нос укоротился, а глаза приобрели карий цвет. Она вытерла выступившую слезу и опёрлась о дверь купе.

— Видела бы ты их лица! – с весельем сказала она, возвращаясь к своему обычному голосу. — Дойл, кажется, даже икать начал. Трусы. Только и умеют, что толпой на одного.

Я смотрела на неё во все глаза. Я слышала о метаморфах, редких волшебниках, способных менять свою внешность по желанию, без помощи зелий или заклинаний, но увидеть подобное вживую было чем-то невероятным!

— Это было... потрясающе, – честно призналась я. — Спасибо большое. Я бы, наверное, справилась сама, но то, что сделала ты, было гораздо эффектнее.

Тонкс зашла в купе и бесцеремонно плюхнулась на сиденье напротив.

— О, я в этом не сомневаюсь. Ты Эшфорд, верно? Кора? Я видела тебя в нашей гостиной. Ты та самая ученица, которая даёт Слизерину пинка на уроках Снейпа. Мне это нравится. Я Нимфадора Тонкс. Но если назовёшь меня Нимфадорой, я превращу свой нос в свиной пятак и буду хрюкать на тебя до самого Хогсмида. Так что просто Тонкс.

Я улыбнулась.

— Приятно познакомиться, Тонкс. Я Кора. Хочешь шоколадную лягушку? В качестве благодарности за спасение.

Тонкс радостно схватила коробочку.

— О, от шоколада я никогда не отказываюсь! Метаморфизм требует кучу энергии. Постоянно хочется есть.

Она ловко расправилась с обёрткой и в один присест откусила лягушке голову.

— Так, – она зажевала шоколад, — второй курс, да? Тяжёлое время. МакГонагалл начнёт требовать от вас невозможного, а Снейп... ну, Снейп останется Снейпом. Но не переживай, на нашем факультете всегда помогут. Если эти слизняки снова будут приставать, просто найди меня. По правде говоря, я ужасно неуклюжая, когда не контролирую свои трансформации.

Мы проговорили около часа. Тонкс оказалась удивительной собеседницей. Весёлой, прямой и совершенно не похожей на тех серьёзных учеников, которых я привыкла видеть среди старшекурсников. Она рассказывала о своих планах стать мракоборцем после школы и о том, как трудно порой сдерживать свои эмоции, когда от каждого твоего настроения меняется цвет волос.

— Когда я злюсь, они становятся ярко-красными, – объясняла она, и на мгновение её челка действительно приобрела алый оттенок. — А когда грущу – серыми. Поэтому я всегда стараюсь быть на позитиве. Розовый – мой защитный цвет.

Когда она наконец поднялась, чтобы вернуться к своим друзьям в начало поезда, я почувствовала, что мне было очень жаль с ней прощаться.

— Увидимся в замке, Кора! – крикнула она уже из коридора, её розовые волосы весело подпрыгивали при ходьбе. — И не давай им спуску! Пуффендуйцы – это не только добрые сердца, это ещё и очень крепкие зубы, когда нужно!

Я закрыла дверь купе и снова посмотрела в окно. Пейзаж за окном стал более диким и гористым. Мы приближались к северу.