Лебедь и ворон

Когда Хогвартс пустеет, он меняется до неузнаваемости. На рождественские каникулы большинство студентов разъехалось по домам, унося с собой шум, смех, топот сотен ног по каменным лестницам и разговоры у каминов. Замок, лишённый своих обитателей, словно впал в глубокую, задумчивую спячку. Коридоры казались в два раза шире и длиннее, а эхо от моих собственных шагов разносилось так далеко, что порой мне казалось, будто за мной кто-то идёт. Оставшись на праздники в школе, я наслаждалась этой гулкой тишиной, красотой ёлок в Большом зале, покрытых нетающим волшебным снегом, и долгими вечерами в пуффендуйской гостиной, где нас оставалось всего несколько человек. Это было умиротворяющее время, если не считать одного инцидента. Стычка с Родстером оставила неприятный осадок.

И вот, наконец, наступил день возвращения. Я стояла в вестибюле, ёжась от сквозняка, врывающегося через приоткрытые парадные двери. Первой в двери влетела Эвелин. Её каштановые волосы растрепались от ветра, щёки пылали румянцем, а за собой она волокла тяжёлый чемодан, который громыхал по каменным плитам. Увидев меня, она бросила ручку и кинулась мне на шею с такой силой, что мы обе едва не повалились на пол.

— Кора! Я так скучала! – выдохнула она, отстраняясь и счастливо улыбаясь. От неё пахло морозным воздухом, ванилью и домом.

Следом за ней, стряхивая снег с плеч тёплой мантии, появился Седрик. Он улыбался своей открытой улыбкой, от которой становилось теплее даже в ледяном вестибюле.

— Привет, Кора, – он протянул мне руку, а затем, повинуясь внезапному порыву, тоже обнял. — Замок без нас устоял? Не развалился?

— Как видите, все башни на месте, – со смехом ответила я, помогая Эвелин подхватить её чемодан. — Я рада, что вы вернулись.

Вечером, когда Большой зал вновь наполнился привычным шумом, звоном кубков и ароматами горячего пира, мы сидели за столом Пуффендуя и обменивались новостями. Эвелин рассказывала о том, как её девятилетний брат Лео, тайком стянув чью-то палочку, решил помочь на кухне и заставить рождественскую индейку «получше пропечься». В результате румяная птица прямо с пылу с жару неожиданно вскочила и отбила лихую чечётку посреди стола, заляпав клюквенным соусом мантии гостей и даже дедушкин портрет. Её маме потребовалось полчаса, чтобы поймать угощение заклинанием, пока остальные едва не плакали от хохота. Седрик делился впечатлениями от поездки с отцом в Министерство магии. Амос Диггори водил сына по коридорам Отдела регулирования и контроля за магическими существами, гордо представляя его каждому встречному чиновнику. Седрик смущённо улыбался, рассказывая, как отец во всеуслышание хвастался его школьными оценками и успехом в квиддиче, пока сам он не знал, куда деваться от неловкости. Больше всего его впечатлил величественный Атриум с Фонтаном Магического Братства и шныряющие золотистые министерские записки-самолётики, пролетающие сквозь решётки лифтов.

— А как прошли твои праздники? – Седрик повернулся ко мне, откладывая вилку. Его серые глаза смотрели внимательно и немного обеспокоенно. — Тебе не было здесь одиноко? Никто не обижал?

Я на секунду замерла. Образ Чейса, преграждающего мне путь в коридоре и кривящего губы в презрительной усмешке, вспыхнул в памяти. Но я посмотрела на расслабленные, счастливые лица своих друзей. Они только что вернулись из дома, полные радости и светлых впечатлений. Зачем омрачать этот вечер рассказами о слизеринских задирах? Тем более, ничего страшного не произошло.

— Всё было просто чудесно, – я беззаботно махнула рукой, и это была почти правда. — Никаких проблем. Еды было столько, что я боялась не пролезть в дверь нашей гостиной. Я много читала, гуляла по заснеженному двору и даже пару раз помогала Хагриду кормить Клыка.

Эвелин облегчённо выдохнула, а Седрик кивнул, удовлетворённый моим ответом. Моя маленькая тайна осталась при мне. С началом следующего семестра время, казалось, решило наверстать упущенное за каникулы и понеслось вскачь. Январь обрушился на Шотландию суровыми метелями. Снег заметал окна спален так плотно, что по утрам нам приходилось зажигать лампы, чтобы что-то видеть. Занятия превратились в бесконечный, непрерывный поток информации, заданий и практики. Мы с головой ушли в учёбу. Профессор МакГонагалл начала задавать эссе такой длины, что у нас сводило пальцы от перьев. Учились превращать жуков в пуговицы, и мой жук долгое время упорно сохранял усы и норовил уползти с парты, пока Седрик не подсказал мне правильное движение кисти. В подземельях у профессора Снейпа мы варили разные зелья. Пар от котлов смешивался со сквозняками, и я регулярно ловила себя на том, что мои зубы выстукивают дробь, пока я отмеряю нужное количество того или иного ингредиента.

Самыми изматывающими были наши тренировки по квиддичу. Быть запасными означало, что мы с Седриком приходили на поле вместе с основным составом, в любую погоду. Мы таскали тяжёлые сундуки с мячами по колено в снегу, полировали школьные мётлы, пока они не начинали блестеть, и часами летали над полем, отрабатывая базовые манёвры, пока основной состав играл тренировочные матчи. Труман, как наш капитан, был безжалостен. Зима не была для него оправданием.

— Ветер – ваш враг, только если вы не умеете его использовать! – кричал он, пролетая мимо нас, пока мы пытались удержаться на мётлах под шквальными порывами. — Прижимайтесь к древку! Слейтесь с ним!

Мои пальцы в перчатках немели от холода, а лицо обветривалось до состояния наждачной бумаги, но я ни разу не пожалела о том, что согласилась на это. Каждый раз, когда мои ноги отрывались от земли, я чувствовала себя восхитительно. Седрик был того же мнения. Мы часто задерживались после тренировок, когда основа уже уходила в душ, и перебрасывали друг другу квоффл, стараясь предсказать траекторию полёта мяча в сумерках.

Февраль пролетел в сплошной череде снегопадов и контрольных работ. А затем, словно по мановению гигантской волшебной палочки, зима начала отступать. В начале марта небо над Хогвартсом очистилось, сменив свинцовый цвет на пронзительно-голубой. Солнце начало пригревать по-настоящему, растапливая сугробы. Запретный лес стряхнул с себя снежные шапки, озеро освободилось от ледяного панциря, и в воздухе запахло сырой землёй, талой водой и свежестью. Пришла весна. Вместе с весной в замок вернулась настоящая, лихорадочная одержимость квиддичем.

Наступало время решающих матчей. Турнирная таблица в этом году сложилась интригующе. Слизерин неожиданно проиграл Гриффиндору в жесточайшем февральском матче, потеряв шансы на лидерство. Теперь всё зависело от предстоящей игры: Пуффендуй против Когтеврана.
Победившая в этом матче команда выходила в финал, чтобы сразиться с Гриффиндором за Кубок школы. Проигравшие оставались ни с чем. За неделю до матча гостиная Пуффендуя превратилась в штаб-квартиру. Жёлтые и чёрные знамёна свисали с потолка, повсюду лежали пергаменты со схемами полётов, а старшекурсники шили огромные флаги с изображением барсука. Риэль Труман осунулся, под его глазами залегли глубокие тени. Он гонял основной состав до седьмого пота, требуя идеальной слаженности. Когтевранцы славились не грубой силой, как Слизерин, и не безрассудной отвагой, как Гриффиндор. Они брали тактикой, точным расчётом и сложными, математически выверенными комбинациями. Играть против них было всё равно, что пытаться перехитрить шахматного гроссмейстера на скорости сто миль в час. Мы с Седриком, понимая всю тяжесть момента, старались быть максимально полезными. Беспрекословно выполняли любые поручения, следили за инвентарем и, сидя на скамейках запасных во время тренировок, пытались анализировать ошибки игроков.

Накануне матча, за ужином в Большом зале, напряжение можно было резать ножом. За столом Когтеврана было подозрительно тихо; они сбились в кучки, перешёптываясь и поглядывая в нашу сторону. За столом Пуффендуя ели мало. Охотники нашей команды нервно крошили хлеб, а ловец – щуплый четверокурсник по имени Тоби – выглядел так, словно его сейчас стошнит.

— Главное не дать им навязать свою игру, – говорил Риэль. — Разрушать их построения. Охотники, жёсткий прессинг. Загонщики, не давайте им висеть на одном месте. Постоянное движение.

Я поймала взгляд Седрика. Мы оба чувствовали одно и то же: жгучее желание оказаться там, на поле, помочь команде, подставить плечо. Но мы были лишь первокурсниками. Завтра нашей задачей было сидеть на трибунах и кричать до срыва голоса. День матча выдался идеальным: ясным, прохладным, с лёгким ветерком, который не мешал полёту и приятно освежал. Стадион гудел, как растревоженный улей. Половина трибун окрасилась в сине-бронзовые цвета, другая половина – в жёлто-чёрные. Ученики дули в рожки, размахивали флагами и пели факультетские гимны. Я с Эвелин и Седриком заняла места в самом центре пуффендуйского сектора, протиснувшись к переднему ряду. Сжимала в руках бинокль, чувствуя, как сердце колотится в горле. На поле, сопровождаемые оглушительным рёвом трибун, вышли команды. Риэль шёл впереди, его челюсть была упрямо сжата, метла перекинута через плечо. Навстречу ему шагал капитан Когтеврана – высокий, долговязый парень с холодным, расчётливым взглядом. Они пожали друг другу руки под пристальным взором мадам Трюк.

— По мётлам! – скомандовала она, и её серебряный свисток разрезал воздух.

Игроки одновременно оторвались от земли, взмыв в весеннее небо. С первых же секунд стало понятно, что матч будет изматывающим. Когтевранцы применили тактику, которую мы раньше не видели: их охотники двигались не клином, а своеобразным «веером», постоянно меняясь местами и передавая квоффл с немыслимой скоростью. Красный мяч мелькал в воздухе, словно размытое пятно.

— ДЕСЯТЬ-НОЛЬ В ПОЛЬЗУ КОГТЕВРАНА! – разнёсся над стадионом усиленный магией голос комментатора. — ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ПАС ЧАНГА И ЗАЩИТА ПУФФЕНДУЯ ПРОРВАНА!

Я вскочила на ноги, сжав кулаки.

— Соберитесь! – крикнул Седрик рядом со мной.

Наши ребята не сдавались. Труман, игравший на позиции охотника, перехватил инициативу. Он включил режим силовой игры. Сделав крутое пике, он буквально вырвал квоффл из рук зазевавшейся когтевранки, увернулся от летящего бладжера, пронёсся над самым полем и точным, пушечным броском отправил мяч в левое кольцо.

— ДЕСЯТЬ-ДЕСЯТЬ! ТРУМАН СРАВНИВАЕТ СЧЁТ!

Трибуны Пуффендуя взорвались овациями. Мы прыгали на месте, размахивая жёлтыми флажками. Игра превратилась в качели. Скорости возрастали с каждой минутой. Бладжеры со свистом проносились в дюймах от голов игроков. В бинокль я видела, как тяжело дышат охотники обеих команд. Когтевранцы играли изящно и технично. Они выстраивали геометрически идеальные атаки. Один из их загонщиков обладал пугающей способностью отбивать бладжер с закрытыми глазами, ориентируясь, видимо, только на слух. Он раз за разом отправлял железные ядра в центр нашего построения, разрушая атаки Пуффендуя. К середине игры счёт был восемьдесят-пятьдесят в пользу Когтеврана. Синяя трибуна ликовала, распевая издевательские песенки. На нашей стороне воцарилось напряжённое молчание. Риэль летал из последних сил, пытаясь подбадривать своих, но защита когтевранцев казалась непробиваемой стеной.

— Всё зависит от ловца, – напряжённо пробормотал Седрик, не отрывая взгляда от неба. — Если Тоби поймает снитч сейчас, мы выиграем сто пятьдесят на восемьдесят.

Я нашла Тоби. Наш ловец болтался на огромной высоте, в стороне от основной игры. Он крутил головой, отчаянно выискивая золотой блеск. Его оппонент, ловец Когтеврана, парил чуть ниже, словно коршун в засаде. И вдруг это случилось. Над центральным кольцом Когтеврана, в лучах полуденного солнца, сверкнула крошечная золотая точка. Трибуны охнули в едином порыве. Все взгляды устремились вверх. Оба ловца заметили снитч одновременно. Тоби сложился пополам, прижимаясь к древку метлы, и бросил её в крутое, почти отвесное пике. Когтевранец рванул наперерез.

— Давай, Тоби! Давай! – в голос закричала я, сжимая перила ограждения. Седрик рядом со мной напрягся так, словно сам направлял метлу нашего ловца.

Ветер свистел в их ушах. Они неслись вниз с ужасающей скоростью, плечо к плечу, почти касаясь друг друга. Расстояние до снитча, зависшего в воздухе, стремительно сокращалось. Пятьдесят футов. Тридцать футов. Десять. Оба ловца вытянули руки. Их пальцы были в дюймах от трепещущих серебряных крылышек. Внезапно снитч сделал резкий рывок вправо. Тоби, летевший на огромной скорости, попытался изменить траекторию, но его школьная метла отреагировала на долю секунды медленнее, чем следовало. Его занесло. А ловец Когтеврана, сидевший на новенькой, более лучшей метле, совершил грациозный разворот. Он вытянулся всем телом, словно струна, и его пальцы сомкнулись вокруг золотого мячика. Тишина на секунду повисла над стадионом. Затем синяя трибуна взорвалась таким рёвом, что, казалось, содрогнулись горы.

— КОГТЕВРАН ЛОВИТ СНИТЧ! ДВЕСТИ ТРИДЦАТЬ-ПЯТЬДЕСЯТ! КОГТЕВРАН ПОБЕЖДАЕТ И ВЫХОДИТ В ФИНАЛ!

Жёлто-чёрный сектор затих. Студенты медленно опускали флаги, лица их вытянулись. Эвелин с расстроенным видом опустилась на скамейку. Седрик стоял молча, его серые глаза были устремлены на поле, челюсти плотно сжаты. Почувствовала внутри пустоту и горечь, которая всегда сопровождает крушение больших надежд. Мы не вышли в финал. Кубок школы в этом году снова пройдёт мимо нашего факультета. Я посмотрела на поле. Игроки Когтеврана обнимались в воздухе, кричали от радости и качали своего ловца. Игроки Пуффендуя тяжело приземлялись на траву. Они выглядели абсолютно измотанными. Риэль коснулся ногами земли последним. Его плечи были опущены, метла безвольно висела в руке. Даже издали было видно, как сильно он раздавлен. Он вложил в эту команду столько сил, столько бессонных ночей, и всё это рассыпалось в прах за одну секунду из-за технического превосходства метлы соперника.
К нему подошли наши охотники, пытаясь ободряюще похлопать по плечу, но он лишь слабо отмахнулся и, не поднимая головы, побрёл в сторону раздевалок. Его сгорбленная спина в жёлтой мантии с чёрным барсуком выглядела невероятно одинокой.

— Это несправедливо, – сказала я, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры капитана. — Они играли лучше. Риэль выложился на все сто.

— Квиддич редко бывает справедливым, Кора, – произнёс Седрик. Его голос звучал ровно, но в нем слышалась стальная, взрослая нотка, которой я раньше не замечала. Он повернулся ко мне. — Когтевран сегодня был хитрее и быстрее. Нам нужно учиться на их игре.

Он посмотрел туда, где всё ещё кружились золотые конфетти, выпущенные радостными победителями.

— В следующем году Риэль выпускается, – продолжил Седрик. — В команде освободятся места. И мы должны быть готовы занять их. Тренироваться так, чтобы никакие хитрые тактики и новые мётлы не могли нас остановить.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как горечь поражения уступает место упрямству. Пуффендуйцы славились не тем, что побеждали с первого раза. Мы славились тем, что никогда не сдавались и продолжали работать, пока не достигали цели.

— Мы будем готовы, Седрик, – твёрдо ответила я. — Обещаю. В следующем году этот Кубок будет нашим.

***

Май ворвался в Хогвартс и его окрестности с ослепительным великолепием. Небо над Шотландскими нагорьями очистилось от последних туч, превратившись в бездонный купол пронзительно-синего цвета. Запретный лес оделся в густую, изумрудную зелень, а гладь Чёрного озера по утрам сверкала так ярко, словно была усыпана тысячами бриллиантов. Воздух наполнился дурманящими ароматами цветущих кустарников и свежескошенной травы. Казалось, сама природа призывала бросить всё, выбежать на улицу, греться на солнце и ни о чём не думать. Но для студентов Хогвартса этот призыв звучал как изощрённая пытка. Первый курс неумолимо подходил к концу, и над замком нависла тяжёлая, гнетущая тень грядущих экзаменов.

Атмосфера в уютной гостиной Пуффендуя кардинально изменилась. Если осенью и зимой здесь царил весёлый гомон, а вечера мы проводили за игрой в Плюй-камни или обсуждением квиддича у камина, то теперь гостиная больше напоминала филиал библиотеки. Повсюду высились шаткие башни из толстых фолиантов, рулоны пергамента устилали столы и даже пол, а тишина нарушалась лишь нервным скрипом перьев, тяжёлыми вздохами и бормотанием заклинаний.

Вместе с Эвелин и Седриком я оккупировала большой круглый стол в углу гостиной. По правилам школы, в конце первого курса нам предстояло сдать по одному экзамену по каждому из основных предметов: Заклинаниям, Трансфигурации, Зельеварению и Истории магии. Система оценивания была строгой. Каждый экзамен состоял из двух этапов, идущих друг за другом: изматывающей теоретической части, где нужно было исписать свитки пергамента, отвечая на каверзные вопросы, и практической демонстрации навыков перед лицом преподавателя.

— Я не сдам. Я точно не сдам, – в сотый раз за вечер простонала Эвелин, роняя голову на раскрытый учебник «Теория магических преобразований». Её каштановые волосы растрепались, а под глазами залегли тени от недосыпа. — Я всё время путаю формулу превращения спички в иголку с заклинанием изменения цвета. Что, если на экзамене у МакГонагалл я вместо того, чтобы превратить мышь в табакерку, покрашу её в ярко-розовый цвет? Меня исключат!

— Никто тебя не исключит, Эви, – произнёс Седрик. Он выглядел уставшим, но, в отличие от нас, сохранял какую-то внутреннюю, непоколебимую собранность. — Ты прекрасно справилась с этим превращением на прошлой неделе. Тебе просто нужно успокоиться. Давай повторим ещё раз. Каково базовое правило элементарной трансфигурации Гэмпа?

Я в это время усиленно пыталась втиснуть в свою память даты восстаний гоблинов для Истории магии. Этот предмет давался мне тяжелее всего. Не потому, что он был сложным, а потому, что монотонный, убаюкивающий голос профессора Бинса – единственного учителя-привидения в Хогвартсе – превращал любую лекцию в борьбу со сном. Приходилось изучать весь материал самостоятельно, продираясь сквозь сухие факты и запутанные родословные средневековых волшебников.

— Тысяча шестьсот двенадцатый год, – пробормотала я, потирая пульсирующие виски. — Восстание в Хогсмиде... Или это был тысяча шестьсот тридцать первый и указ о ношении волшебных палочек? Мерлин, у меня в голове сейчас каша из цифр и гоблинских имён.

— Сделай перерыв, Кора, – посоветовал Седрик, придвигая ко мне блюдце с мятными леденцами. — Если ты перегоришь сейчас, к началу июня от тебя останется только тень.

Я с благодарностью взяла леденец. Седрик был нашим негласным лидером и главным стабилизатором в эти безумные недели. Его методичный подход к учёбе и умение раскладывать сложные вещи на простые составляющие не раз спасали нас от паники. Наши отношения оставались ровными, наполненными глубоким взаимным уважением и теплотой, которая крепла с каждым совместно решённым заданием. В нём не было ни капли заносчивости, присущей многим способным ученикам; он всегда был готов потратить свой час отдыха, чтобы объяснить мне тонкости движения палочкой для сложных чар.

Дни сливались в один бесконечный поток зубрёжки. Мы просыпались с учебниками, ели с конспектами на коленях и засыпали, бормоча формулы зелий. И вот, когда казалось, что наши головы уже физически не способны вместить ни строчки текста, наступил июнь. Экзаменационная неделя началась с невыносимой жары. В классах стояла духота, и даже распахнутые настежь окна не приносили облегчения. Нас рассадили по одному за парты в огромном классе. На столах лежали специальные, выданные профессорами перья, на которые были наложены строжайшие антишпаргалочные чары. Любая попытка пронести с собой конспект или использовать чернила-подсказчики немедленно каралась нулём баллов.

Два часа мы сидели в мёртвой тишине, прерываемой лишь царапаньем десятков перьев по пергаменту. Жара действовала одуряюще. Я отчаянно пыталась вспомнить причины созыва Международной конфедерации магов в Лихтенштейне. Пальцы свело судорогой от напряжения, чернила из-за жары сохли слишком быстро, но я упрямо выводила строчку за строчкой, вспоминая наши вечерние посиделки в гостиной и объяснения Седрика. Когда профессор Бинс своим потусторонним голосом объявил об окончании экзамена, я вывалилась в коридор опустошённой, с гудящей головой, но с робким ощущением того, что я написала всё, что знала.

На следующий день нас ждали Заклинания. Профессор Флитвик, крошечный, всегда улыбающийся волшебник, оказался на удивление не слишком строгим экзаменатором. Теоретическая часть прошла утром. Мы описывали разницу между чарами Невидимости и дезиллюминационными заклинаниями. А после обеда нас по одному вызывали в класс для демонстрации практики.

— Мисс Эшфорд! – пискнул Флитвик, когда подошла моя очередь.

Я вошла в класс, чувствуя, как по спине течёт пот. На столе профессора лежал спелый, жёлтый ананас.

— Ваша задача, мисс Эшфорд, заставить этот ананас станцевать на моём столе. Чёткая дикция, правильный взмах. Приступайте.

Я сделала глубокий вдох, успокаивая дрожь в руках. Вспомнила ощущение магии, текущей по моим венам, точно таким же было чувство свободы, которое я испытывала в полёте на метле. Подняла палочку, сделала чёткий, резкий взмах, описывая замысловатую кривую, и уверенно произнесла:

— Таранталлегра!

Из кончика моей палочки вырвался сноп серебристых искр. Ананас вздрогнул, у него внезапно появились крошечные ножки, и он с невероятной прытью пустился в пляс по столешнице, выстукивая идеальный ритм чечётки. Профессор Флитвик захлопал в ладоши, его глаза довольно засияли.

— Блестяще, мисс Эшфорд! Просто великолепно! Можете быть свободны.

Выйдя из класса, я столкнулась с Эвелин. Она была бледна, как полотно, но, увидев мою улыбку, слабо улыбнулась в ответ. Её ананас тоже станцевал, правда, по её словам, он больше напоминал хромого тролля на дискотеке, но Флитвик всё равно остался доволен. Среда принесла с собой Трансфигурацию. Профессор МакГонагалл не давала поблажек никому. Её теоретический тест был похож на лабиринт Минотавра: вопросы были с подвохом, требуя хорошего понимания законов превращения материи. На практической части каждому из нас выдали по маленькой белой мыши.

— Превратите её в табакерку, – скомандовала профессор, прохаживаясь между рядами. — Чем изящнее будет вещь, тем выше балл. Наличие усов или хвоста у табакерки будет расцениваться как грубая ошибка.

Я сосредоточилась. Трансфигурация требовала не столько эмоций, сколько стальной воли и чёткого мысленного образа того, что ты хочешь получить. Закрыла глаза, представляя тяжёлую, серебряную табакерку с гравировкой в виде листьев плюща. Открыв глаза, я направила палочку на мышь, взмахнула три раза и произнесла:

— Фера Верто!

Мышь пискнула, её очертания размылись, покрылись серебристой рябью, и через секунду на парте лежала идеальная серебряная табакерка. Ни единого волоска, ни намёка на живое существо. МакГонагалл подошла, взяла мою работу в руки, осмотрела её со всех сторон, щёлкнула крышкой и едва заметно кивнула. Для неё это было высшим проявлением похвалы.

Самым страшным, самым пугающим испытанием оставалось Зельеварение. Экзамен был назначен на пятницу. Подземелья встретили нас привычным ледяным холодом, который контрастировал с летней жарой снаружи. Профессор Снейп выглядел ещё более мрачным, чем обычно. Его чёрные глаза скользили по нашим испуганным лицам.

— У вас есть один час на написание теории и ровно полтора часа на приготовление зелья Забывчивости, – его голос, тихий и вкрадчивый, разносился по классу лучше любого крика. — Ингредиенты в шкафу. Если кто-то из вас умудрится расплавить котёл или взорвать класс, я лично позабочусь о том, чтобы этот экзамен стал для вас последним в стенах этой школы. Приступайте.

Стимул он дал хороший, чего уж там. Теория была для меня лёгкой. Я знала свойства толчёного рога двурога и понимала разницу между настойкой полыни и эссенцией бадьяна. Зелье Забывчивости требовало ювелирной точности. Одна лишняя капля воды из реки Лета могла превратить зелье в яд. Я работала в состоянии абсолютной концентрации. Мой опыт помощи маме на кухне снова сослужил мне хорошую службу. Я методично, с холодным рассудком отмеряла ингредиенты. Нарезала веточки валерианы так тонко, что они были похожи на полупрозрачные зелёные нити. Растёрла стандартный ингредиент в каменной ступке до состояния идеальной пыли. Краем глаза я видела, как за соседним столом у пуффендуйца Элджена Стаута зелье приобрело зловещий оранжевый оттенок и начало плеваться искрами. Снейп тут же оказался рядом, словно огромная летучая мышь, и начал уничтожать Стаута своим фирменным сарказмом.

Я не отвлекалась. Добавила две капли воды из реки Лета. Зелье в моем котле тихо зашипело, поменяло цвет с мутно-коричневого на насыщенный красный. Теперь нужно было помешивать ровно четыре раза по часовой стрелке и один раз – против. Один. Два. Три. Четыре. Затаила дыхание и сделала плавный оборот против часовой стрелки. Поверхность жидкости разгладилась, и зелье приобрело свой финальный, идеальный цвет – гладкий, блестящий оттенок жидкого серебра, источающий слабый, почти неуловимый аромат весеннего дождя.

Внезапно я почувствовала, как за моей спиной повеяло холодом. Профессор Снейп стоял прямо позади меня, заглядывая в мой котёл. Его лицо было непроницаемым. Он долго, мучительно долго смотрел на серебристую жидкость, затем перевёл взгляд на меня. Моё сердце колотилось где-то в районе горла, но я заставила себя выдержать его тяжёлый, давящий взгляд, не опустив глаз. Снейп так ничего и не сказал. Он просто сделал короткую, резкую пометку в своём пергаменте и молча двинулся дальше, к столу Седрика. Я шумно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

Когда последний экзамен остался позади, Хогвартс словно выдохнул. Гнетущее напряжение спало, сменившись атмосферой всеобщего, слегка истеричного облегчения. До объявления результатов оставалось ещё две долгих недели, и мы решили провести их с максимальной пользой: мы вообще не открывали книг. Эти две недели конца июня стали для меня одним из лучших воспоминаний первого года. Мы целыми днями валялись на прогретой солнцем траве у Чёрного озера. Смеялись, обсуждали прошедшие экзамены, строили планы на лето. Седрик учил меня с Эвелин плести венки из магических ромашек, которые слегка светились в темноте. Мы тайком бегали к хижине Хагрида, чтобы поиграть с Клыком и послушать байки лесничего, избегая при этом его кулинарных шедевров. Вечера мы проводили на трибунах стадиона, наблюдая за лёгкими, ни к чему не обязывающими полётами старшекурсников, или просто сидели в гостиной, наслаждаясь отсутствием необходимости куда-то спешить. Это было время чистой, незамутнённой радости и предвкушения каникул.

Оценки по экзаменам раздавали за завтраком в Большом зале. Сотни сов влетели, сбрасывая на столы запечатанные сургучом конверты. Я дрожащими руками распечатала свой конверт и развернула плотный кусок пергамента. Мой взгляд забегал по строчкам, выискивая нужные предметы:

Заклинания – Превосходно (П)
Трансфигурация – Превосходно (П)
История магии – Превосходно (П)

Я сглотнула и опустила взгляд на самую нижнюю, самую страшную строчку.

Зельеварение – Превосходно (П).

Замерла, не веря своим глазам. Я перечитала строчку трижды. Превосходно... У Снейпа! Для первокурсницы с магловскими корнями это было сродни чуду.

— У меня всё сдано! – взвизгнула Эвелин, чуть не опрокинув кубок с тыквенным соком. — Ни одного «Слабо» или «Отвратительно»! В основном «Удовлетворительно» и пара «Выше ожидаемого», но я перешла на второй курс! О Мерлин, я думала, МакГонагалл меня завалит!

— Отлично, Эви, – рассмеялся Седрик, его глаза сияли. Он положил свой пергамент на стол, там ожидаемо пестрели «П» и одно «Удовлетворительно». — Я же говорил, что ты справишься. А у тебя как, Кора?

Я молча пододвинула свой табель к нему. Седрик пробежался глазами по строчкам, и его брови поползли вверх.

— Ничего себе... – пробормотал он, глядя на меня с искренним восхищением. — Сплошные «Превосходно». Даже по Зельеварению. Снейп же вообще никому, кроме слизеринцев, высший балл не ставит!

Он порывисто обнял меня за плечи, дружески и крепко. В этом жесте не было ничего, кроме искренней гордости за мои успехи, и я ответила ему таким же тёплым объятием.

— Это всё благодаря тебе, Седрик, – искренне сказала я. — Если бы ты не заставлял нас повторять материал каждый вечер, я бы точно провалила Историю магии.

— Брось, – отмахнулся он, хотя было видно, что ему приятно. — Ты сама всё выучила. А твоя работа с зельями это что-то невероятное. Ты заслужила каждую оценку.

Остаток дня прошёл как в тумане эйфории. Вечером состоялся прощальный пир. Большой зал был украшен цветами факультета, выигравшего Кубок школы (им, к радости многих и негодованию Слизерина, в этом году стал Когтевран, во многом благодаря их блестящей победе в квиддиче). Столы ломились от изысканных блюд. Профессор Дамблдор произнёс свою обычную, немного безумную, но невероятно вдохновляющую речь о важности дружбы, смелости и о том, как важно давать мозгам отдых летом. Мы ели, смеялись, вспоминали первый день в Хогвартсе, наше распределение, первые удачи и провалы. Замок, залитый светом сотни парящих свечей, казался самым прекрасным местом на земле. Я смотрела на лица своих друзей, на преподавательский стол, на заколдованный потолок, усыпанный летними звёздами, и понимала: я дома. Этот странный, опасный, чудесный мир магии принял меня.

На следующее утро Хогвартс наполнился хаосом сборов. Ученики волокли по коридорам свои чемоданы, тащили клетки с ухающими совами и шипящими котами. Спуск в деревню Хогсмид проходил в веренице карет. Мы ехали втроём, наслаждаясь тёплым летним ветром, бьющим в лицо. Замок медленно скрывался за поворотом дороги, его башни таяли в утренней дымке. Мне было немного грустно расставаться с ним, но впереди было целое лето, полное солнца, отдыха и предвкушения возвращения. Станция Хогсмид гудела множеством голосов. Алый, начищенный до блеска «Хогвартс-экспресс» уже пускал клубы белого пара, готовый увезти нас обратно в мир маглов. Платформа была заполнена толпой студентов, прощающихся друг с другом. Гвалт стоял невообразимый.

Мой чемодан уже был погружён в багажный вагон. Я стояла на перроне, держа в руках небольшую сумку с книгами, которые собиралась читать летом. Эвелин и Седрик стояли рядом со мной. Их родители должны были приехать встречать их прямо сюда, в Хогсмид, поэтому им не нужно было ехать на поезде до Лондона.

— Ну вот и всё, – вздохнула Эвелин с грустью. В её глазах стояли слёзы. Она порывисто шагнула ко мне и крепко обняла. — Я буду так скучать, Кора! Это лето покажется мне целой вечностью!

— Я тоже буду скучать, Эви, – ответила я, обнимая её в ответ и чувствуя, как у самой щиплет в носу. — Но мы же будем писать друг другу!

— Конечно!

Я отстранилась. Затем повернулась к Седрику. Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с тёплой, понимающей улыбкой. За этот год он стал для меня не просто старшим товарищем или наставником. Он стал моим самым надёжным другом, человеком, с которым я делила радость полёта на метле и горечь поражений, человеком, на которого всегда можно было положиться.

— До встречи осенью, Кора, – сказал он, протягивая мне руку.

Я пожала её, чувствуя твёрдость и уверенность его пожатия.

— До встречи, Седрик. Спасибо тебе за всё. За помощь с Историей магии, за поддержку на тренировках... за то, что был рядом.

— Мы же пуффендуйцы, – он слегка пожал плечами, словно это объясняло вообще всё на свете. — Мы должны держаться вместе. Отдыхай летом. Не забывай про тренировки, осенью у нас отбор в команду. Мы не упустим свой шанс.

— Ни за что, – кивнула я.

Раздался оглушительный, пронзительный свисток паровоза, предупреждающий об отправлении. Из открытых окон вагонов высовывались студенты, махая руками провожающим.

— Пора, – я поправила сумку на плече. — Пока, ребята! Хорошего лета!

— Пока, Кора! Пиши! – хором крикнули они.

Я запрыгнула в тамбур вагона как раз в тот момент, когда поезд дёрнулся и начал медленно, со скрипом набирать ход. Протиснулась к открытому окну в коридоре и высунулась наружу. Ветер тут же ударил мне в лицо, растрепав волосы. Седрик и Эвелин стояли на платформе, махая мне вслед, пока их фигуры не превратились в крошечные точки и не скрылись за поворотом. «Хогвартс-экспресс» набирал скорость, унося меня сквозь зелёные холмы Шотландии навстречу летним каникулам. Прислонилась лбом к прохладному стеклу, слушая мерный, убаюкивающий стук колёс. Впереди меня ждал магловский мир, родители и долгие рассказы о моём невероятном первом курсе. Но часть моего сердца осталась там, позади, среди старинных замковых стен, подземелий, шумных трибун стадиона и друзей. Я с нетерпением ждала того дня, когда снова переступлю порог Хогвартса, чтобы шагнуть навстречу второму курсу.