Глава 6.
Три дня. Всего семьдесят два часа, но мне казалось, что я нахожусь в Хогвартсе уже как минимум месяц, а то и больше. Это место было настолько огромным, непредсказуемым и живым, что мой мозг, привыкший к ровным улицам и одинаковым кирпичным зданиям Хэнглтона, отчаянно отказывался воспринимать новую реальность. Первые дни превратились в одно сплошное, непрекращающееся испытание на прочность и ориентацию в пространстве. Запомнить расположение лестниц, дверей, скрытых за старинными гобеленами коридоров, просторных классов и даже собственных спален было не просто сложно. Это казалось почти что невыполнимой задачей. Дело в том, что в Хогвартсе всё постоянно менялось. Замок жил своей собственной жизнью, словно огромный, дышащий каменный зверь. То, что ещё вчера было прямым, освещённым факелами путем в Большой зал, сегодня утром заканчивалось глухой каменной стеной. Лестниц здесь было сто сорок две штуки, и они, казалось, обладали своим характером. Одни были широкими и просторными, но в один день почему-то приводили совершенно не туда, куда в прошлый. Другие были узкими, шаткими, скрипучими, и у них была отвратительная привычка внезапно менять направление прямо у тебя под ногами, заставляя вцепляться в перила. На некоторых лестницах были ступеньки, которые внезапно исчезали или проваливались, поэтому по ним нужно было не просто идти, а скорее прыгать, точно рассчитывая траекторию.
Двери тоже не отставали в этом изощрённом издевательстве над первокурсниками. Некоторые из них наотрез отказывались открываться, если ты не пощекочешь их в определённом месте или не произнесёшь вежливую просьбу. Другие и вовсе оказывались не дверями, а искусно замаскированными стенами, в то время как настоящие проходы прятались за картинами или тяжёлыми портьерами. Люди на портретах постоянно ходили друг к другу в гости, громко спорили, распивали нарисованный эль и давали противоречивые советы, когда мы с Эвелин, заблудившись, пытались узнать у них дорогу.
Только на второй день, после завтрака, мы наконец-то смогли выкроить время для самого важного дела. Мои родители просили написать в первую же ночь, но после грандиозного пира и потрясений распределения я едва нашла в себе силы добраться до гостиной Пуффендуя и рухнуть в свою кровать с мягким лоскутным одеялом. Поэтому мы отправились отправлять письма только сейчас. Я узнала от старосты, что моя сова, как и все остальные пернатые почтальоны студентов, находилась в Совятне, расположенной на самой вершине западной башни. Подъём туда оказался очередным испытанием на выносливость. Мы с Эвелин преодолели сотни каменных ступеней, задыхаясь и путаясь в подолах мантий, пока не оказались в круглом, продуваемом всеми ветрами каменном помещении. Здесь не было стёкол в окнах, и холодный шотландский ветер свободно гулял под сводами. Пол был усыпан соломой, мышиными костями и совиным помётом, а в воздухе стоял гомон сотен птиц, которые ухали, щёлкали клювами и хлопали крыльями.
Я быстро отыскала взглядом Энигму. Моя красавица с окрасом ночного звёздного неба сидела на одном из самых высоких насестов, гордо выпятив светлую грудку в крапинку. Завидев меня, она плавно слетела вниз, приземлившись мне на плечо, и ласково потёрлась клювом о моё ухо. Я достала заранее приготовленный пергамент, который исписала мелким, но аккуратным почерком ещё ранним утром, сидя в гостиной у камина. В нём я постаралась выплеснуть все свои эмоции. Я написала родителям об огромном замке, о звёздном потолке Большого зала, о привидениях, просачивающихся сквозь стены. Описала, как дрожали мои колени перед Распределяющей Шляпой, и с какой радостью я узнала, что попала в Пуффендуй – факультет верных и честных, где, как оказалось, кормят вкуснее всего, ведь наша гостиная находилась прямо рядом с кухнями! Заверила отца, что магия здесь буквально разлита в воздухе, а маме пообещала, что не забываю надевать тёплые носки, потому что в каменных коридорах по утрам жутко холодно.
Туго свернув пергамент, я привязала его к протянутой лапке Энигмы.
— Лети прямо домой, в Хэнглтон, – прошептала я, погладив её по гладким перьям. — И возвращайся поскорее.
Сова ухнула, взмахнула сильными крыльями и вылетела в открытое окно, быстро превратившись в маленькую чёрную точку на фоне серого осеннего неба. Эвелин, стоявшая рядом, проводила мою птицу слегка тоскливым взглядом. Своё письмо родителям с новостями о распределении в Пуффендуй она отправила школьной сипухой ещё вчера вечером, боясь, что гнев отца только усилится от ожидания. Но сейчас она грустила не об этом.
— Как бы я хотела, чтобы Белладонна могла быть со мной недалеко, – вздохнула она, кутаясь в мантию от сквозняка. — Но правила есть правила.
Её кошка находилась в школьном зверинце за пределом замка – специальном просторном вольере у опушки Запретного леса, где за магическими питомцами ухаживал лесничий Хагрид. Эвелин ходила навещать её, принося лакомства, но всё равно ужасно скучала по тёплому, мурлыкающему комку на своих коленях.
Мы покинули Совятню и начали долгий спуск обратно в лабиринты замка. Впрочем, путаница с перемещающимися лестницами была не единственной проблемой первокурсников. Вскоре мы узнали, кто же такой этот Пивз, о котором так возмущённо говорили привидения перед нашей церемонией распределения. Это был полтергейст. И он был поистине ужасен. В отличие от благородных и часто полезных призраков, вроде нашего пуффендуйского Толстого Монаха, Пивз представлял собой концентрат чистого хаоса, злобы и мелкого хулиганства. Выглядел он как маленький, злобный человечек в ярком, кричащем костюме и шляпе с бубенцами, с вечной зловредной ухмылкой на лице. Мы столкнулись с ним на второй день, когда пытались найти кабинет Трансфигурации. Пивз парил под самым потолком коридора, держа в руках тяжёлую корзину для бумаг. Стоило нам пройти под ним, как он с противным, визгливым хихиканьем перевернул её, высыпав нам на головы килограммы пыли, огрызков пергамента и кусков грязного мела. Он обожал скидывать на учеников тяжёлые предметы, выдёргивать из-под ног ковры в тот самый момент, когда ты бежишь по коридору, подкрадываться сзади и внезапно дуть в уши или кидаться кусочками сырого мяса, украденными на кухне. Если ты не знал нужного заклинания или просто был первокурсником – ты становился его любимой мишенью.
Однако, как бы ни был ужасен Пивз, с ним вполне мог потягаться завхоз Аргус Филч, который, к нашему великому сожалению, привидением не был, хотя и обладал не меньшей способностью отравлять жизнь студентам. Филч был пожилым, желчным мужчиной с сутулыми плечами, бледными глазами на выкате и ввалившимися щеками. Он ненавидел учеников искренней, глубокой ненавистью, считая нас всех нарушителями спокойствия, мусорящими паразитами и источником всех бед в замке. У завхоза была кошка по имени миссис Норрис – тощее, облезлое, пыльно-серое создание. У неё были точно такие же выпученные, горящие жёлтым огнём глаза, как у её хозяина, которая помогала ему патрулировать коридоры замка. Стоило миссис Норрис заметить, что кто-то нарушил правила, как она тут же бесшумно растворялась в тенях, а буквально через считанные секунды на месте появлялся сам Филч, тяжело дыша и потрясая ключами. Казалось, между завхозом и его кошкой существует некая жуткая, телепатическая связь. Кроме того, Филч знал все секретные ходы, потайные двери за гобеленами и скрытые коридоры лучше, чем кто-либо другой в школе. Он выныривал из темноты так неожиданно и бесшумно, словно действительно был привидением, ловя студентов с поличным. Многие его искренне ненавидели, и для подавляющего большинства учеников Хогвартса пределом самых сокровенных мечтаний было отважиться и дать хорошего, смачного пинка миссис Норрис. Разумеется, никто пока не осмелился воплотить эту мечту в реальность, опасаясь жестоких наказаний, включающих подвешивание за большие пальцы в подземельях, по крайней мере, именно этим Филч угрожал нам в первый же день.
В промежутках между блужданиями по замку, уклонениями от проказ Пивза и попытками не попасться на глаза миссис Норрис, мы успели побывать на нескольких уроках. Магия оказалась куда более сложной и кропотливой наукой, чем я смела фантазировать в Хэнглтоне. Это было не просто взмахивание палочкой с произнесением смешных слов. Это была строгая дисциплина, требующая невероятной концентрации и знаний. Например, Трансфигурация, которую вела профессор МакГонагалл, оказалась одним из самых сложных предметов. Она сразу дала нам понять, что не потерпит на своих уроках никаких глупостей. Прежде чем приступить к практике, мы записали огромный конспект сложных формул. Затем она блестяще превратила свой стол в упитанную, хрюкающую свинью и обратно, приведя нас в полный восторг, но когда дело дошло до нас самих... Нашей первой задачей было превратить спичку в иголку. До конца урока это не удалось никому. У меня спичка лишь слегка посеребрилась, а у Эвелин заострилась на одном конце. Зато Заклинания с профессором Флитвиком проходили куда веселее. Профессор был крошечным, добродушным волшебником, которому приходилось вставать на стопку толстых книг, чтобы видеть класс из-за своего стола. Он с энтузиазмом рассказывал нам об основах магии и так радовался, когда у кого-то из старшекурсников получалось заклинание, что однажды даже свалился со своей импровизированной подставки. На первом уроке мы пока только изучали правильные движения палочкой, отрабатывая плавные махи, но даже это было невероятно увлекательно. Астрономию мы изучали в полночь, поднимаясь на самую высокую башню замка, где было жутко холодно, и в телескопы зарисовывали карты звёздного неба, заучивая названия планет и созвездий. Это было безумно красиво и интересно, но требовало усидчивости. Самым же убаюкивающим предметом оказалась История магии – единственный урок, который вёл настоящее привидение. Профессор Бинс был очень старым, морщинистым волшебником, который, по легенде, просто заснул в учительской перед камином, а на следующее утро встал и пошёл на урок, оставив своё тело в кресле. Он бубнил материал монотонным, скрипучим голосом, похожим на звук старого пылесоса, не обращая никакого внимания на класс. Под его рассказы о гоблинских восстаниях и международных конвенциях мы с Эвелин отчаянно боролись со сном, пытаясь записывать хотя бы даты. Но единственным предметом, где я действительно чувствовала себя как дома, стала Травология. Занятия проходили в огромных, тёплых оранжереях. Профессор Стебль, декан нашего факультета Пуффендуй, была пухлой, добродушной женщиной, чья одежда и ногти всегда были испачканы в земле. Мы изучали странные, извивающиеся растения, учились отличать лечебные травы от ядовитых и ухаживали за причудливыми грибами. Работа руками в земле, среди зелени и влажного воздуха оранжерей, приносила мне удивительное умиротворение.
В общем, расписание было плотным, домашние задания сыпались на нас как из рога изобилия, а новые впечатления переполняли так, что по вечерам гудела голова. Но больше всего на свете я волновалась перед первым уроком Зельеварения. Этот предмет вызывал во мне трепет, сравнимый разве что с ожиданием распределения. По замку ходили мрачные слухи. Старшекурсники шептались в гостиной, что профессор Снейп, декан Слизерина, ненавидит всех учеников без исключения, но особенно тех, кто не носит зелёного галстука. Говорили, что его уроки проходят в ледяных подземельях, где в банках плавают заспиртованные твари, и что он может снять баллы с факультета просто за то, что ты слишком громко дышишь. В добавок ко всему этому, наше первое занятие по Зельеварению должно было проходить вместе со слизеринцами – первокурсниками с факультета, славящегося своими амбициями, хитростью и не всегда добрыми намерениями. От одной мысли об этом уроке у меня внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. Страх перед грядущим уроком в подземельях поглощал все мои мысли.
Путь в подземелья оказался настоящим испытанием не только для нашей способности ориентироваться в пространстве, но и для нервной системы. Чем ниже мы спускались по широким, стёртым поколениями студентов каменным ступеням, тем стремительнее падала температура. Тёплый, живой свет факелов, освещавший верхние этажи замка, здесь сменился тусклым, зеленоватым мерцанием, отбрасывающим на стены длинные, искаженные тени. Воздух становился всё более спёртым и влажным; он пах сырым камнем, старой землёй, плесенью и чем-то неуловимо едким, похожим на смесь сушёных трав и химических реактивов. Казалось, мы спускаемся в самое чрево древнего чудовища, где не бывает солнечного света и радостного смеха.
Мы с Эвелин шли плечом к плечу, инстинктивно прижимаясь друг к другу в попытке сохранить хоть каплю тепла. Мои зубы едва заметно выбивали дробь, и я плотнее запахнула мантию. Вокруг нас стайкой жались остальные пуффендуйцы, их лица, обычно румяные и весёлые, сейчас выглядели бледными и напряжёнными. Впереди, у обитой потемневшим железом двери, уже собрались слизеринцы. Контраст между нашими факультетами был разительным. В то время как мы нервно переминались с ноги на ногу и перешёптывались, первокурсники в мантиях с зелёной окантовкой держались уверенно, некоторые даже с откровенным высокомерием. Они бросали на нас насмешливые, оценивающие взгляды, словно мы были не однокурсниками, а незваными гостями на их личной территории.
Наконец, ровно в назначенное время, тяжёлая дверь со скрипом отворилась, приглашая нас внутрь. Мы робко шагнули через порог, и я невольно затаила дыхание. Класс Зельеварения представлял собой просторное, вытянутое помещение с низкими сводчатыми потолками, теряющимися в густых тенях. Здесь было ещё холоднее, чем в коридоре, – настолько, что моё дыхание превратилось в едва заметные облачка белого пара. Вдоль почерневших от копоти каменных стен тянулись длинные деревянные стеллажи, заставленные сотнями стеклянных банок и колб всех возможных форм и размеров. Содержимое этих сосудов вызывало смешанное чувство научного любопытства и отвращения. В мутноватых, разноцветных жидкостях плавали странные, порой пугающие вещи: скрюченные корни, похожие на изуродованные человеческие пальцы, связки сушёных жаб, заспиртованные змеи, свернувшиеся тугими кольцами, огромные волосатые пауки и пучеглазые рыбы неизвестных видов. В одной из банок, стоявшей прямо на уровне моих глаз, лениво покачивалось нечто, подозрительно напоминающее человеческий мозг, и я поспешно отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
С потолка на толстых, ржавых цепях свисали лампы. Их желтоватый свет выхватывал из полумрака деревянные столы, расставленные ровными рядами. Столешницы были испещрены глубокими царапинами, пятнами от въевшихся реактивов и подпалинами, свидетельствующими о том, что далеко не все эксперименты в этих стенах заканчивались удачно. На каждом рабочем месте уже стояли оловянные котлы, весы для взвешивания ингредиентов и наборы стеклянных флаконов.
Слизеринцы быстро и организованно заняли столы по правую сторону прохода. Мы с пуффендуйцами, стараясь не создавать лишнего шума, расселись слева. Я заняла место рядом с Эвелин во втором ряду, прямо за спиной Седрика Диггори и ещё одного мальчика с нашего факультета. Эвелин аккуратно разложила на столе пергамент, перо и чернильницу, выглядя напряжённой.
Мы сидели в томительном ожидании. Прошла минута, затем другая. В классе стояла такая тишина, что было слышно лишь наше собственное прерывистое дыхание да изредка капающую откуда-то воду. И вдруг дверь с грохотом распахнулась, с силой ударившись о каменную стену. От этого звука многие из нас вздрогнули. В класс стремительным, хищным шагом вошёл профессор Снейп. Он двигался так быстро и бесшумно, что казался сотканным из самих теней этого подземелья. Его длинная, безупречно чёрная мантия развевалась позади него при каждом шаге, раздуваясь от сквозняка, и в тусклом свете ламп она делала его невероятно похожим на гигантскую летучую мышь, пикирующую на свою добычу.
Он прошёл по центральному проходу, не глядя ни на кого из учеников, его присутствие мгновенно заполнило собой всё помещение. Воздух, казалось, стал ещё холоднее и плотнее. Самым пугающим в его внешности были глаза – чёрные, как два бездонных туннеля, холодные, пустые и лишённые всякого тепла. В них не было и намёка на то добродушие, которое светилось во взгляде профессора Флитвика, или на строгую, но справедливую заботу профессора МакГонагалл. Это был взгляд человека, который видит все твои слабости и готов использовать их против тебя.
Снейп резким движением обогнул свой преподавательский стол, поднялся на небольшое возвышение и сел в высокое деревянное кресло. Он положил перед собой длинный классный журнал, обтянутый чёрной кожей, и медленно, словно нехотя, открыл его. Как и профессор Флитвик на первом уроке Заклинаний, Снейп начал занятие с переклички. Но на этом сходство заканчивалось. Если Флитвик радостно пищал при виде каждой знакомой фамилии, то Снейп произносил имена тихим, шелестящим голосом, который, тем не менее, отчётливо раздавался в каждом уголке класса.
— Доусон Ханна, – протянул он, не поднимая глаз от пергамента.
— Здесь, сэр, – пискнула девочка, сидевшая через стол от меня.
— Бэйкер Селеста.
— Здесь.
Снейп продолжал зачитывать список, иногда делая короткие, многозначительные паузы.
— Диггори Седрик.
— Присутствую, профессор, – ровным, спокойным голосом ответил Седрик, не выказав ни капли страха. Снейп на мгновение поднял глаза, его чёрный взгляд скользнул по лицу пуффендуйца, словно оценивая его выдержку, а затем вернулся к журналу.
— Харкорт Эвелин.
— Здесь, профессор, – голос Эвелин дрогнул лишь на самую малость, выдав её волнение. Шляпа распределила её, чистокровную волшебницу из уважаемой семьи, на Пуффендуй, и я знала, что она опасалась реакции декана Слизерина. Снейп задержал на ней взгляд чуть дольше, чем на остальных, его губы едва заметно искривились – то ли в усмешке, то ли в презрении.
— Эшфорд Кора.
Моё сердце пропустило удар. Я сглотнула подступивший к горлу ком и постаралась выпрямить спину.
— Здесь, профессор, – произнесла я, надеясь, что мой голос звучит твёрдо.
Снейп тоже посмотрел на меня. Его чёрные глаза, казалось, проникли прямо в мой разум, сканируя мои мысли, мои страхи и моё происхождение. Я знала, что он уже скорее всего прекрасно осведомлён о том, что я полукровка. В его взгляде не было явной враждебности, но там было нечто похуже – абсолютное, холодное равнодушие, смешанное с ожиданием моего неминуемого провала. Выдержав этот зрительный контакт пару секунд, стоивших мне немалых усилий, я не отвела глаз, пока он сам не перевёл взгляд обратно в список. Когда он дошёл до фамилий слизеринцев, мне показалось, что тон его голоса стал чуть менее ледяным, хотя выражение лица осталось всё таким же непроницаемым.
Закончив перекличку, профессор Снейп захлопнул журнал и отложил его на край стола. Он поднялся из своего кресла и вышел вперёд, обводя аудиторию внимательным, цепким взглядом. В классе воцарилась гробовая тишина. Если на других уроках ученики могли позволить себе тихонько поскрипывать перьями или ёрзать на стульях, то здесь никто не смел даже шелохнуться. Снейп обладал тем же редким даром, что и профессор МакГонагалл, – он умел контролировать класс без малейших усилий, не прибегая к крику или угрозам. Самого его присутствия было достаточно, чтобы подавить любую волю к неповиновению. Никто не отваживался перешёптываться, обмениваться записками или заниматься посторонними делами. Мы все превратились в статуи, завороженно глядя на высокую фигуру в чёрном.
Снейп сложил руки на груди. Его пальцы были длинными и неестественно бледными.
— Вы переступили этот порог для того, чтобы постичь сложнейшее искусство и ювелирную науку Зельеварения, – начал он.
Он говорил негромко, неторопливо, растягивая слова, заставляя нас вслушиваться в каждую букву. Акустика подземелья была такова, что его слова отскакивали от влажных стен и проникали прямо в сознание.
— Поскольку здесь не будет дурацких взмахов волшебными палочками и нелепых выкрикиваний заклинаний, многие из вас, вероятно, усомнятся в том, что это вообще магия, – продолжил Снейп, и его тёмные глаза презрительно блеснули. — Я не питаю иллюзий. Я не жду, что вы способны по-настоящему осознать завораживающую эстетику медленно кипящего котла, его мерцающих паров и едва уловимых ароматов, которые он источает. Вряд ли вы поймёте истинную, мягкую мощь жидкостей, которые, проникая в человеческие вены, способны незаметно помутнить рассудок и взять в абсолютный плен любые чувства...
Он сделал паузу, медленно прохаживаясь вдоль первого ряда столов. Его взгляд скользил по нашим лицам, словно он читал нас, как открытые книги, и находил содержание крайне разочаровывающим.
— Я могу научить вас, как закупорить во флакон саму славу, как настоять истинное величие и даже как заткнуть пробкой неотвратимую смерть, – его голос упал до едва слышного, гипнотического шёпота, от которого по спине пробежал холодок.
Я слушала его как околдованная. Несмотря на весь страх, который внушал этот человек, его слова завораживали. В них крылась таинственная, тёмная романтика, совершенно не похожая на ту жизнерадостную магию, о которой мы читали в учебниках и постигали на уроках других профессоров. Остановить смерть? Разлить по флаконам славу? Неужели всё это возможно создать прямо здесь, в этих мрачных подземельях, имея лишь котёл, огонь и горстку странных ингредиентов? Моё сердце забилось быстрее от предвкушения и одновременно от ужаса перед ответственностью.
Снейп внезапно остановился и резко повернулся к нам, разрушая магию своего голоса. Его лицо исказила гримаса отвращения.
— Но всё это, – сухо и резко добавил он, — возможно лишь при одном условии. Если вы хоть чем-то отличаетесь от того стада безнадёжных болванов, которых мне обычно приходится терпеть на своих занятиях.
Я чувствовала, как кровь стучит у меня в висках. Справа от меня кто-то из слизеринцев тихонько, пренебрежительно хмыкнул, очевидно, уверенный, что слова профессора о «стаде болванов» относятся исключительно к нам, пуффендуйцам. Бросила короткий, тревожный взгляд на Эвелин. Она сидела неестественно прямо, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели. Её глаза были устремлены на пергамент, но я видела, что она не читает ни слова. Впереди Седрик внешне сохранял спокойствие, но даже его плечи напряглись.
Мы поняли главное: этот урок не будет похож ни на один другой. Профессор Снейп не собирался нянчиться с нами, прощать ошибки или поощрять за старания. Здесь не было места слабости, неуверенности или рассеянности. Одно неверное движение, одна лишняя капля настойки сушёных златоглазок или неправильно нарезанный корень маргаритки и последствия могли быть катастрофическими. Зельеварение действительно было точной и тонкой наукой, не прощающей невежества, и человек в чёрной мантии, стоящий перед нами, был живым, пугающим воплощением этой беспощадной точности.
Тишина в классе висела плотным, осязаемым покровом ещё несколько долгих секунд после того, как профессор Снейп закончил свою пугающую вступительную речь. Казалось, даже капли воды, падающие со сводчатого потолка где-то в тёмном углу подземелья, замерли в воздухе, не смея нарушить этот момент. Снейп, наслаждаясь произведённым эффектом, вновь подошёл к своему столу.
— Достаньте пергаменты и перья, кто этого ещё не сделал, – скомандовал он. Его голос больше не был гипнотическим, теперь он звучал сухо, резко и деловито, как щелчок хлыста. — Я не намерен повторять дважды.
С этими словами он резко взмахнул своей длинной чёрной волшебной палочкой. За его спиной, на огромной доске, из ниоткуда появился кусок белого мела и начал с бешеной скоростью строчить текст, издавая противный, царапающий звук.
— Сегодня мы запишем базовые принципы взаимодействия простейших магических субстанций, – начал свою первую лекцию Снейп, начав прохаживаться между рядами. — Большинство из вас считает, что Зельеварение сродни магловской кулинарии: бросил ингредиенты в котёл, помешал и получил результат. Это фатальное заблуждение, которое обычно приводит к ожогам третьей степени, отравлениям и другим печальным последствиям.
Мы с Эвелин торопливо заскрипели перьями, стараясь не упустить ни единого слова. Мел на доске выводил сложные схемы и перечислял правила: «Никогда не добавляйте толчёный корень асфоделя в кипящую основу», «Помешивание против часовой стрелки нагнетает магическую нестабильность», «Температура плавления рогатого слизня критически важна для связывания компонентов». Снейп говорил быстро, сыпля сложными терминами, словно проверяя нас на прочность. Он не делал пауз, чтобы мы успели записать, и не объяснял какие-то непонятные слова. Лекция была невероятно насыщенной. Я чувствовала, как у меня начинает сводить пальцы от напряжения, а на лбу выступает испарина, несмотря на ледяной холод подземелья. Профессор описывал разницу между ядами и противоядиями, объяснял, как фазы луны влияют на сбор сока мурлокомля, и рассказывал о важности правильной подготовки каждого отдельного корешка.
— Точность, – чеканил Снейп, остановившись прямо возле моего стола, отчего я инстинктивно вжала голову в плечи. — Доля унции лишней слизи, один неверный поворот ножа при нарезке и ваше зелье превратится в смертоносную кислоту. В Зельеварении нет места творчеству, пока вы не выучите законы. А вы их не знаете.
Лекция продлилась около получаса, показавшихся мне целой вечностью. Мой пергамент был исписан сверху донизу, чернила в нескольких местах смазались от того, как сильно дрожали мои руки. Наконец, мел на доске замер и рассыпался в пыль. Снейп развернулся на каблуках, полы его мантии взметнулись в воздухе.
— Довольно теории, – отрезал он, окинув класс взглядом. — Посмотрим, способны ли вы хоть на что-то на практике. Сегодня мы приготовим зелье для исцеления от фурункулов. Это элементарная, смехотворно простая смесь, с которой должен справиться даже тролль с завязанными глазами. Инструкция и точные пропорции на доске. Ингредиенты в шкафу у дальней стены. Работайте в парах. Приступайте.
Класс мгновенно пришёл в движение. Скрипнули отодвигаемые стулья, раздался звон весов и стук оловянных котлов. Я с облегчением выдохнула и переглянулась с Эвелин. Мы обе понимали друг друга без слов: мы будем работать вместе.
— Я принесу ингредиенты, – шепнула Эвелин, вскакивая с места и устремляясь к дальнему шкафу, возле которого уже образовалась толкучка из слизеринцев и пуффендуйцев.
Я тем временем разожгла огонь под нашим оловянным котлом. Пламя, вспыхнувшее от лёгкого прикосновения моей волшебной палочки, казалось единственным источником настоящего тепла в этом мрачном месте. Установила весы, разложила на столе чистые ножи, разделочную доску и медную ступку. Мои руки всё ещё немного дрожали, но необходимость сосредоточиться на конкретных действиях помогала успокоиться. В конце концов, я много раз помогала маме готовить сложные блюда дома, на кухне. Главное – строго следовать рецепту.
Вскоре Эвелин вернулась, неся в руках стеклянные плошки. Внутри лежали сушёные змеиные зубы, пучок странных трав, похожих на перекати-поле, горсть острых игл дикобраза и скользкие, мерзкие на вид рогатые слизни, которые слегка пульсировали, хотя и были мертвы. Запах от них исходил просто отвратительный – смесь тухлой капусты и тины.
— Так, – я вгляделась в убористый почерк Снейпа на доске. — Сначала нужно измельчить змеиные зубы в ступке до состояния мелкой пудры. Затем нарезать слизней равными кусочками.
— Я займусь зубами, – предложила Эвелин, забирая ступку. Её бледное лицо было сосредоточенным, брови слегка нахмурены. Она принялась методично, с невероятной скрупулезностью толочь твёрдые клыки пестиком. Это была монотонная работа, но Эвелин, казалось, вложила в неё всю свою тревогу, превращая зубы в идеальный, однородный белый порошок.
Я взялась за слизней. Нож скользил по их слизистой поверхности, грозя сорваться и порезать мне пальцы. Мне приходилось прилагать массу усилий, чтобы кусочки получались одинакового размера, как того требовала инструкция. В классе тем временем нарастала какофония звуков: стук ножей, шипение закипающей воды, шепотки переговаривающихся учеников и неторопливые шаги профессора Снейпа. Он бесшумно скользил между столами, заглядывая в котлы, критикуя технику нарезки и делая язвительные замечания, от которых ученики краснели и начинали ошибаться ещё больше.
— Вы держите нож, как дубинку, мистер Макиллан, – ядовито процедил Снейп где-то позади нас. — Вы пытаетесь зарезать корень златоцветника или измельчить его?
Когда слизни были нарезаны, а вода в котле закипела, мы начали процесс варки. Добавили пудру из змеиных зубов, вода окрасилась в насыщенный синий цвет. Затем, помешивая варево строго по часовой стрелке, я аккуратно, по одному, начала опускать кусочки рогатых слизней. Зелье тихо зашипело, по поверхности пошли густые пузыри, а над котлом поднялся клуб розового пара.
— Пока всё идет идеально, – прошептала Эвелин, сверяясь с доской. — Теперь нужно убавить огонь и оставить вариться на десять минут.
Мы замерли, глядя на ровное кипение нашей смеси. В этот момент я позволила себе немного оглядеться. Подземелье наполнилось разноцветными дымами и едкими запахами. У некоторых зелье было не синим или розовым, как требовалось, а серо-бурым, источающим аромат жжёной резины. К моему огромному облегчению, оказалось, что ошибки совершают не только нервные пуффендуйцы. За столом справа от нас двое слизеринцев – крупных, коренастых мальчишек с туповатыми лицами, – судя по всему, совершенно не поняли лекцию. Вместо того чтобы растолочь змеиные зубы, один из них, по имени Чейс просто кинул их в кипящую воду целиком. Раздался громкий, булькающий звук, похожий на отрыжку болотного монстра. Из их котла вырвался столп густого, вонючего чёрного дыма. Жидкость внутри мгновенно свернулась, превратившись в твёрдую, похожую на цемент массу, которая с треском расширилась, угрожая разорвать котёл изнутри.
Профессор Снейп оказался рядом с ними с пугающей скоростью. Его лицо исказилось от гнева, но, к моему удивлению, он не стал кричать. Его голос был ледяным и пробирающим до костей.
— Скажите мне, мистер Родстер, – прошипел Снейп, взмахом волшебной палочки растворяя чёрную массу в их котле, — вы не умеете читать? Или вы решили, что законы Зельеварения можно игнорировать ради ваших собственных, гениальных идей? Змеиные зубы. Нужно. Толочь. Вы создали не зелье от фурункулов, а клейстер для обоев. Пять баллов со Слизерина за вашу вопиющую некомпетентность. Вычистите котёл и начните заново. И если в этот раз вы не воспользуетесь ступкой, я заставлю вас проглотить то, что вы сварите.
Ученики вокруг испуганно притихли. Снейп наказывал свой собственный факультет! Это открытие немного обнадёживало, но лишь на долю секунды, потому что профессор тут же переключил своё внимание на пуффендуйцев. Повод нашёлся очень быстро.
Мальчик с соломенными волосами по имени Малкольм Смит, сидевший на ряд впереди нас, видимо, был слишком напуган произошедшим со слизеринцами. Его зелье уже кипело, и пришло время добавлять последний, самый опасный ингредиент – иглы дикобраза. На доске крупными, подчёркнутыми буквами было написано: «СНИМИТЕ КОТЁЛ С ОГНЯ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ДОБАВЛЯТЬ ИГЛЫ». Но запаниковавший Малкольм, у которого дрожали руки, просто схватил горсть игл и бросил их прямо в бурлящий на открытом огне котёл. То, что произошло дальше, было похоже на небольшой локальный взрыв. Раздалось громкое, яростное шипение, словно в воду бросили раскалённое железо. Из котла Малкольма ударил фонтан едкой, ядовито-зелёной кислоты. Зелье перелилось через края, с громким шипением разъедая толстую деревянную столешницу. Жидкость капнула на каменный пол, прожигая в нём дыры.
Малкольм отпрыгнул назад с истошным воплем, споткнулся о стул и повалился на спину, чудом избежав попадания кислоты на мантию. Его напарник в ужасе забился в угол. Зелье продолжало бурлить, расплёскиваясь во все стороны, источая тошнотворный запах жжёных волос.
— Идиоты! – рявкнул Снейп. На этот раз его самообладание дало трещину.
Одним взмахом палочки он стёр пролитое зелье с пола и стола, а вторым – очистил котёл до блеска. Он навис над дрожащим пуффендуйцем, как ангел мщения.
— Вы что, слепой, Смит? Или ваш мозг не способен усвоить элементарную инструкцию, написанную прямо перед вашим носом? Снять котёл с огня! Из-за вашей идиотской рассеянности вы могли бы оставить половину класса без глаз! Десять баллов с Пуффендуя! А теперь убирайтесь отсюда в Больничное крыло, пока вы не отравились парами собственной глупости!
Малкольм, пунцовый от стыда и еле сдерживающий слёзы, поспешно собрал свою сумку и выбежал из подземелья под издевательские смешки слизеринцев, сидевших подальше от эпицентра катастрофы.
— Остальные – продолжайте! – рявкнул Снейп, резко разворачиваясь. — И если кто-нибудь ещё забудет убрать котёл с огня, пеняйте на себя.
Моё сердце колотилось где-то в горле. До конца варки нашего зелья оставалась всего минута. Зелье приобрело нужный оттенок. Пришло время для игл.
— Я сниму, – твёрдо сказала Эвелин, перекрывая гул в классе.
Она обхватила ручку оловянного котла толстой прихваткой из драконьей кожи и аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, сняла его с треноги, отодвинув подальше от пламени. Я выждала ровно десять секунд, чтобы бурление прекратилось. Поверхность жидкости стала гладкой, как зеркало, источая лёгкий пар. Взяла в пальцы ровно три иглы дикобраза. Глубоко вздохнула и бросила их в котёл.В течение томительных секунд ничего не происходило. Я уже было подумала, что мы что-то сделали не так, забыли какой-то мелкий шаг. Но затем зелье тихонько, одобрительно булькнуло. Его цвет плавно, словно по волшебству, изменился с персикового на идеальный, кристально чистый голубой оттенок. Над котлом поднялся слабый, приятный запах. Зелье не забурлило, не вылилось и не взорвалось. Оно было безупречным. На наш с подругой взгляд. Мы с Эвелин переглянулись и, не сговариваясь, обменялись быстрыми, облегчёнными улыбками.
Седрик, работавший за столом прямо перед нами, тоже закончил. Он с невозмутимым видом протирал тряпкой свой стол, в то время как в его котле остывала точно такая же, идеально голубая жидкость. Он даже успел помочь своему соседу, у которого зелье грозило стать серым, вовремя подсказав тому убавить огонь. Диггори обернулся к нам, оценил цвет нашего зелья и одобрительно поднял большой палец вверх, подмигнув.
Урок подходил к концу. Профессор Снейп начал свой финальный обход, проверяя результаты нашей работы. Он безжалостно критиковал почти каждого второго. У кого-то зелье получилось слишком жидким, у кого-то приобрело бурый цвет, у некоторых оно странно пахло горелыми тряпками. Каждое несовершенство сопровождалось язвительным комментарием и, нередко, потерей баллов. Наконец, его чёрная мантия зашуршала прямо возле нашего стола. Снейп остановился, нависая над нами. Его чёрные глаза впились в наш котёл. Я затаила дыхание, ожидая, что сейчас он найдёт какой-нибудь скрытый изъян, к которому можно придраться. Может, оттенок голубого недостаточно глубокий? Может, пар поднимается не под тем углом?
Снейп долго, с непроницаемым лицом смотрел на идеально сваренное зелье от фурункулов. Затем он перевёл свой тяжёлый взгляд на меня, потом на Эвелин. Его челюсть едва заметно сжалась. Было видно, что он искренне раздосадован тем, что не может найти повода для критики двух пуффендуек. Он шагнул вперёд и так же скрупулёзно осмотрел котёл Седрика. Лицо профессора оставалось маской холодного безразличия. Ни тени улыбки, ни слова одобрения, ни даже лёгкого кивка.
Снейп выпрямился.
— Зелье сварено приемлемо, – процедил он сквозь зубы, словно эти слова причиняли ему физическую боль. — Ингредиенты не сожжены. Инструкция... выполнена.
Он помолчал секунду, глядя поверх наших голов на класс.
— По два балла Пуффендую за каждый котёл, – сухо бросил он. — Соберите образцы в колбы и поставьте мне на стол. Урок окончен. Уберите свои рабочие места и проваливайте.
Это было всё. Никаких похвал, никаких восторгов. Сухое, выдавленное из себя начисление минимального количества баллов. Но для нас с Эвелин это звучало как самая торжественная фанфара. Заработать баллы на первом же уроке Зельеварения у грозного профессора Снейпа, в то время как другие их только теряли, – это была настоящая, несомненная победа! Мы быстро, пока он не передумал, наполнили стеклянные колбы нашим голубым зельем, плотно закрыли их пробками и убрали свои столы. Поднимаясь по холодным ступеням из подземелья обратно в светлые коридоры Хогвартса, я чувствовала удивительную лёгкость. Хогвартс был сложным, запутанным и иногда пугающим местом, но если у тебя есть верный друг рядом, холодный рассудок и немного смелости, здесь можно справиться с чем угодно. Даже с Мастером зелий.