Глава 18
Ты опустила руки, чувствуя, как упрямая злость внутри медленно уступает место странному, опустошающему чувству вины. Твои рёбра больше не горели. Кожа была чистой, а Том всё ещё преклонял передо мной колени, безропотно выдержав твою вспышку агрессии.
Ты сделала глубокий вдох и тихо, едва слышно произнесла:
— Извини… Я не хотела так сильно сжимать твои волосы. Это из-за боли.
Том резко вскинул голову. Момент твоего искреннего извинения подействовал на него сильнее любого заклинания. На его бледном лице отразилось такое ошеломление, словно ты только что подарила ему весь мир. В следующую секунду он буквально взлетел с колен.
Его сильные руки порывисто и крепко обвили твою талию, притягивая тебя к себе. Он уткнулся лицом в твою шею, зарываясь носом в твои волосы, и его тело снова мелко, судорожно задрожало. Весь его образ холодного, расчётливого манипулятора окончательно рухнул в этой утренней полутьме.
— Нет, нет, не смей извиняться предо мной, слышишь? — лихорадочно, с пугающим упорством зашептал Том, и его шёпот срывался на глухой хрип. Он обнимал тебя с такой отчаянной силой, словно боялся, что ты исчезнешь, если он ослабит хватку хотя бы на секунду. — Это я… это я полный идиот. Тварь. Больной, никчёмный придурок. Ты была права. Всё, что ты вчера кричала мне в лицо — чистая правда. Я едва не сломал тебя… Едва не убил собственными руками. Прости меня, моя маленькая, умоляю, прости…
Он судорожно целовал твою шею, плечи, бережно поглаживая спину и рёбра, словно проверяя, действительно ли они целы. Его ладони, всегда такие леденящие и уверенные, теперь были горячими и дрожащими. Этот жестокий тёмный кукловод сейчас полностью капитулировал перед собственной пугающей, безумной одержимостью. Твоё упрямство заставило его не просто раскаяться — ты заставила его искренне ненавидеть самого себя за ту боль, которую он тебе причинил.
Твоё упрямство окончательно растаяло перед лицом этой пугающей, сокрушительной искренности. Ты никогда не думала, что увидишь великого Тома Реддла таким — дрожащим, ломающим собственный голос, шепчущим слова раскаяния и называющим себя никчёмным идиотом. Опасный кукловод, державший в страхе подземелья Слизерина, сейчас был полностью обезоружен твоей хрупкостью.
Ты медленно подняла руки и осторожно обвила их вокруг его шеи, прижимаясь к его широкому плечу. Ты обняла его в ответ.
Почувствовав твоё ответное движение, Том на секунду замер, словно не веря собственному телу. А затем из его груди вырвался рваный, судорожный вздох. Его хватка на твоей талии стала ещё крепче, собственнически и отчаянно вжимая тебя в себя, но теперь он контролировал силу, боясь причинить тебе даже малейший дискомфорт. Он зарылся лицом ещё глубже в твои волосы, шумно вдыхая их запах и медленно успокаиваясь в твоих тёплых объятиях.
Ты стояла в его руках, чувствуя, как бешено колотится его сердце, и внутри тебя рождалось странное, пугающее осознание. Ваша полугодовая игра окончательно превратилась во что-то другое. Это больше не было подчинением упрямой жертвы жестокому манипулятору. Своей стойкостью, своими слёзами и этой внезапной мягкостью ты привязала его к себе намертво. Он дал тебе палочку, открыл свои слабости и признал твоё превосходство над своим эго. Теперь вы оба были заперты в этом безумном, тёмном коконе одержимости, из которого не было возврата.
Ты медленно отстранилась, но твои руки остались лежать на его плечах. Том послушно ослабил хватку, преданно заглядывая тебе в глаза и ловя каждое твоё дыхание. Его чувство вины сейчас было настолько безграничным, что твоё упрямство решило использовать этот момент на полную мощность. Пришло время диктовать свои правила.
Ты смерила его твёрдым, холодным взглядом и заговорила без тени прежнего страха:
— Раз уж мы застряли в этой комнате на полгода, Реддл, слушай мои условия. И они будут суровыми. Будешь перебивать — я уйду прямо сейчас, и ты меня не остановишь, даже если заперешь дверь.
Том судорожно кивнул, готовый слушать всё, что ты скажешь.
— Во-первых, ты больше никогда, ни при каких обстоятельствах не прикасаешься ко мне силой. Никакой физической боли, никаких угроз рёбрам или горлу. Одно твоё грубое движение — и между нами всё кончено навсегда.
— Во-вторых, моя палочка остаётся у меня. Ты не имеешь права отбирать моё оружие или контролировать мои заклинания.
— В-третьих, ты не смеешь трогать моего друга. Ты заберёшь все свои фальшивые улики, забудешь про Азкабан и оставишь его в абсолютном покое. Если с его головы упадёт хоть один волос — я лично пойду к Дамблдору и расскажу всё, от первой до последней секунды.
— И в-четвёртых… — ты сделала паузу, глядя на его роскошную кровать. — Спать ты будешь в кресле или на полу. Кровать полностью моя. Никаких пошлых намёков, никаких принудительных поцелуев и объятий ночью, пока я сама этого не захочу. Ты будешь уважать мои границы.
Том слушал твои суровые требования, и его челюсть едва заметно сжалась. Для человека, который привык подчинять себе целые факультеты, такие условия были настоящим ударом по гордости. Твоё упрямство выставило вокруг тебя непробиваемую стену. Но его тёмные глаза всё ещё горели той самой фанатичной, безумной одержимостью. Потерять твою ментальную привязанность для него сейчас было страшнее, чем растоптать собственное эго.
Том внимательно выслушал все твои пункты, покорно кивая на требования о палочке, друге и полном запрете на физическую силу. Но когда ты озвучила последнее, четвёртое условие, его лицо изменилось. В тёмных глазах промелькнула смесь подлинного отчаяния и упрямого протеста. Отдать тебе палочку и усмирить свою жестокость ради тебя он был готов, но лишиться твоей физической близости по ночам для него, одержимого собственника, было невыносимо.
Он сильнее сжал твои ладони, заглядывая тебе прямо в душу умоляющим, но твёрдым взглядом.
— Я согласен на всё. На палочку, на твоего дружка, на абсолютную неприкосновенность твоих рёбер, — вкрадчиво, с глухой хрипотой в голосе возразил Том. — Но я прошу тебя… отмени четвёртый пункт. Пожалуйста. Не гони меня на пол.
Он сделал шаг ещё ближе, заставляя тебя почувствовать его утреннее тепло. Его голос упал до тихого, почти лихорадочного шёпота у твоих губ:
— Я клянусь, что не сделаю ничего против твоей воли. Никакой пошлости, никаких принудительных поцелуев. Я буду лежать на другом конце кровати и даже не коснусь тебя, если ты сама не позволишь. Но мне нужно чувствовать, что ты здесь, в одной постели со мной. Знать, что ты дышишь, что ты в безопасности и никуда не исчезнешь за ночь. Если ты прогонишь меня в кресло, я просто сойду с ума. Пожалуйста, упрямица… оставь мне хотя бы это.
Твоя упрямая натура хотела ответить жёстким отказом, чтобы наказать его до конца. Ты видела, как этот гениальный манипулятор сейчас буквально торгуется за право просто спать на одной кровати с тобой, полностью признавая твою власть над собой. Но его дрожащий голос, полный пугающей искренности, и воспоминание о том, как бережно он убаюкивал тебя ночью после приступа, заставили твоё сердце дрогнуть.
Ты долго молчала, сжигая его тяжёлым взглядом и заставляя его мучиться от ожидания. Наконец, ты тяжело вздохнула и неохотно процедила сквозь зубы:
— Ладно. Хорошо. Ты остаёшься на кровати. Но помни: малейшее лишнее движение руками, малейший пошлый намёк без моего согласия — и ты летишь на пол в ту же секунду. Это твой единственный шанс.
Том облегчённо, судорожно выдохнул, и на его бледных губах впервые за это утро появилась слабая, но искренняя и мягкая улыбка. Он поднёс твои руки к своим губам, оставляя на костяшках пальцев невесомый, благодарный поцелуй.
— Спасибо, моя маленькая… — тихо прошептал он. — Ты не пожалеешь об этом. Я сдержу каждое слово.