Глава 11
Том сидел на самом краю кровати. Его плечи были непривычно опущены. Вся его обычная, высокомерная старостская осанка куда-то испарилась. Он судорожно, почти до боли сжимал твою ладонь своими ледяными пальцами, и ты чувствовала, как его рука мелко дрожит. На его бледном лице, всегда напоминавшем холодную маску, сейчас застыл подлинный, почти детский ужас. Он безостановочно смотрел на багровые следы от своих пальцев на твоей шее, и в его тёмных глазах метался дикий, лихорадочный страх человека, который впервые в жизни по-настоящему испугался того, что натворил.
— Прости меня… — хрипло, срываясь на пугающий шёпот, выговорил Том, и в его голосе не осталось ни капли прежней ядовитой издёвки. — Прости… Я не рассчитал силу. Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Ты… ты дышишь? Пожалуйста, открой глаза. Посмотри на меня. Скажи хоть что-нибудь. Я уберу эти следы, тебе больше не будет больно, я обещаю… Только не молчи.
Ты медленно, с трудом сфокусировала на нём затуманенный взгляд. Шею неприятно саднило, а тело всё ещё слабо подёргивалось после настоящего, глубокого обморока от нехватки воздуха. Ты действительно была на волосок от смерти. Но твоё дикое, неистребимое упрямство очнулось вместе с твоим сознанием. Даже лежащей полуживой на его подушках, твоей гордости было невыносимо видеть его раскаяние — тебе хотелось уничтожить саму мысль о том, что он имеет над тобой такую страшную власть.
Ты сделала хриплый, судорожный вдох, слегка сжала его холодные пальцы в ответ и, превозмогая слабость, выдавила из себя слабую, но язвительную улыбку.
— Том… — тихо, с трудом шевеля губами, протянула ты. — Перестань. Какое жалкое зрелище. Я просто пошутила над тобой, когда обзывала. Хотела посмотреть, как далеко зайдёт твоё раздутое эго. А ты так легко повёлся.
Твой голос звучал слабо, но в нём звенело чистое, торжествующее упрямство. Ты умышленно превратила свои настоящие оскорбления в «шутку», чтобы обесценить его ярость, уязвить его гордость и показать: он не сломал тебя, он просто поддался на глупую девичью провокацию.
Слова о «шутке» сорвались с твоих губ, но они не произвели того эффекта, на который рассчитывало твоё упрямство. Том словно вообще их не услышал. Его гениальный, холодный разум сейчас был заблокирован тем самым первобытным страхом, который он пережил секунду назад, держа твоё обмякшее тело на руках.
Вместо того чтобы разозлиться на твою ложь или уязвлённое эго, он лишь сильнее сжал твою ладонь, прижимая её к своим губам. Его дыхание было прерывистым, а бледные щеки горели лихорадочным румянцем. Этот жестокий манипулятор впервые в жизни был полностью сломлен собственными эмоциями.
— Мне плевать на твои шутки, слышишь? Плевать, — лихорадочно, с пугающим упорством зашептал он, и его голос сорвался на глухой, умоляющий хрип. Он скользнул ладонью вверх по твоей руке, бережно очерчивая твои плечи и снова притягивая тебя к себе. — Прости меня... Пожалуйста, прости. Я едва не потерял тебя. Ты не смеешь так пугать меня.
Он уткнулся лицом в изгиб твоей шеи, прямо рядом с багровыми следами от собственных пальцев. Его тело мелко дрожало, и этот контраст с его обычной леденящей уверенностью пугал сильнее любой угрозы. Том обнял тебя с такой отчаянной, удушающей силой, словно пытался врасти в тебя, полностью игнорируя твои слабые попытки отстраниться.
— Ты можешь обзывать меня как угодно. Можешь ненавидеть меня, кусаться, упрямиться... — его шёпот обжигал твою кожу, становясь всё более безумным и собственническим. — Но ты больше никогда не исчезнешь. Ты не умрёшь. Ты моя. Ты только моя, слышишь? Ни Мальсибера, ни твоего глупого дружка, ни этого чертова Хогвартса. Только моя. И эти полгода, и всю оставшуюся жизнь. Я никому тебя не отдам. И сам больше не трону, клянусь... Только будь со мной.
Его пальцы нежно, но крепко запутались в твоих волосах, фиксируя твою голову так, чтобы ты не могла отвернуться. Он приподнялся и заглянул тебе прямо в глаза — в его взгляде смешались подлинное раскаяние, безумная нежность и та самая тёмная, одержимая страсть, от которой не было спасения. Твоё упрямство разбилось о стену его фанатичного, собственнического безумия: он не просто хотел подчинить тебя, он сделал тебя центром своего личного ада.