Глава 2
— Вот твоя комната, — сказала мне бабушка, которая встретила меня.
— Спасибо, — ответил я и начал устраиваться.
Целую неделю я сидел дома и не выходил на улицу. Сказать по правде, было очень холодно. К тому же меня всё время одолевали мысли о маме — как она там? Связь в деревне была очень плохой, поэтому ни с Лёхой, ни с ней я не мог поговорить.
Началась вторая неделя моего пребывания в деревне у бабушки.
Я смотрел телешоу «Чёрный список», когда внезапно отключили свет. Поистине, это было предательски!
Я лежал на кровати и смотрел на белый потолок.
— Витя, сходи в магазин, пожалуйста, — попросила вошедшая в комнату бабушка.
— В магазин? — Вставать совсем не хотелось, но я, как настоящий мужчина, согласился. — Хорошо. Напиши мне список продуктов, которые нужно купить.
— Спасибо, — сказала бабушка и ушла на кухню.
Уже через пару минут я оказался на улице. Там было ещё холоднее. Я бывал в деревне у бабушки от силы раз шесть и дороги до магазина не знал. Да, вот такой я растеряша.
Бабушка, конечно, объяснила, как добраться: «Прямо до конца иди, никуда не сворачивай — и дойдёшь до магазина». Но моему мозгу с его топографическим кретинизмом понять это с первого раза было очень тяжело.
— Ой, ты к нам откуда? — прервал мои мысли девчачий голос.
— Что? — переспросил я. Моя голова автоматически сначала посмотрела вправо, а потом влево. Никого не было. Что за чудеса?
— «Откуда ты к нам?» — говорю, — вдруг передо мной появилась девочка.
— Боже, ты меня чуть до инфаркта не довела! — сказал я и сглотнул. Это было по‑настоящему неожиданно. А она вместо того, чтобы извиниться, начала хохотать как ненормальная — да ещё и в снег упала от смеха. В этот момент мне тоже захотелось рассмеяться, но я сдержался.
— Эм… С тобой всё хорошо? — спросил я.
— Да‑да, просто это было очень смешно!
— Не вижу ничего смешного.
— Правда? А я вижу.
— Понятно.
— Так откуда ты к нам? Я уже три раза тебя спросила.
— Из Калининграда.
— Что, из Калининграда? Правда?
— Да, правда.
— А зачем ты приехал сюда?
— Мы с тобой пока не настолько близки, чтобы я мог рассказать, зачем сюда приехал. Слушай, а ты вообще кто такая?
— Я Таня.
— Виктор.
— Приятно познакомиться, Виктор.
— Взаимно, — сказал я и пошёл дальше. Но вдруг меня осенило. — Таня, а ты отсюда? Ну, в смысле, из этой деревни?
— Да, а что? — ответила она. — Что‑то случилось?
***
— Нет, правда, у меня их очень мало, — сказала Таня, которая помогла мне дойти до магазина, а потом пригласила к себе в гости.
Продукты я отнёс бабушке, и та, услышав, что я иду гулять, очень этому обрадовалась.
— Мало?! У тебя этих кей‑поп‑карт десять упаковок, и это, по‑твоему, мало?!
— Для истинного фаната — да.
— Господи, боже помилуй, — и я сделал страдальческий вид. С Таней мы знакомы всего часа три, а болтаем так, будто знаем друг друга полвека. — Что это за группа вообще?
— «Stray Kids».
— О господи…
— Витя, уже темнеет, — резко оборвала меня Таня. — Может, домой пойдёшь?
— Ты меня выгоняешь, да? М‑м‑м, нет‑нет, не отнекивайся, всё понятно с тобой.
— Без шуток, ночью тут опасно.
— В смысле опасно? Типа волки, лисы? Пофиг на них.
— Нет, у нас тут какое‑то существо ходит — бледное, как снег. На человека похоже, но не человек. У него ещё глаза чёрные, а зрачки жёлтые.
— У тебя крыша едет?
— Так, — Таня подошла ко мне и начала прогонять. — Иди куртку надевать. Я тебя выгоняю, да, тебе не послышалось. Иди. Удачной дороги, котенок.
***
На узкой белой тропинке, глубоко заваленной пушистой пеленой свежего снега, неподвижно стояла фигура человека. Казалось, он был частью этого зимнего пейзажа — настолько органично вписывался в безмолвную белизну окружающего мира. Человек был одет в белое худи с капюшоном, слегка припорошенное снежинками, и чёрные широкие штаны, контрастировавшие с окружающей белизной.
Кожа его была неестественно бледной — не просто бледной, а почти прозрачной, словно сквозь неё можно было разглядеть тонкие линии вен. Губы посинели от холода, приобретя глубокий синевато‑лиловый оттенок, будто он провёл на морозе долгие часы без движения. Тёмные волосы, густые и слегка растрёпанные ветром, отливали глубоким блеском — они были чёрными, как крыло вороны, и резко выделялись на фоне заснеженных ветвей и белого неба.
Поначалу любой прохожий мог бы подумать: «Наверное, этот человек от природы такой бледный, а губы посинели… Ну да, конечно, он, скорее всего, долго пробыл на холоде. У многих так бывает — ничего необычного». Эти мысли промелькнули бы в голове мимолётно, привычно, почти автоматически. Но едва человек поднял бы взгляд чуть выше — к лицу незнакомца, — все рациональные объяснения рассыпались бы в прах.
Потому что глаза… Они были не похожи ни на что знакомое. Чёрные, как уголь, без малейшего проблеска света, они поглощали окружающий мир, словно бездонные колодцы тьмы. В них не было ни отражения неба, ни отблеска зимнего солнца — только абсолютная, всепоглощающая чернота. И в центре этой черноты, словно вкрапления расплавленного золота, горели зрачки — жёлтые, как мёд на свету, яркие и живые, будто два крошечных огонька, зажжённых в глубине мрака.
Ты смотришь в эти глаза — и всё внутри замирает. Страх накатывает волнами: сначала лёгкая дрожь, потом ледяной ком в груди, а затем — непреодолимое, инстинктивное желание бежать. Ноги сами собой начинают двигаться, унося тебя прочь, подальше от этого взгляда, от этой фигуры, от всего, что она олицетворяет. Разум ещё пытается найти объяснение, но тело уже знает правду: перед тобой нечто, выходящее за пределы обыденного, нечто древнее и пугающе загадочное.
***
— Тьфу, чтоб я с тобой ещё раз заговорил! Выгнала меня…
После того как Татьяна вышвырнула меня на улицу, небо уже прилично потемнело — сумерки окутывали город, размывая очертания домов и фонарей. Я кое‑как запомнил дорогу, цепляясь за редкие ориентиры: покосившуюся вывеску магазина, старый дуб у перекрёстка, забор с проржавевшими прутьями.
Пока я брёл, начался снегопад — сначала лёгкий, почти невесомый, снежинки кружились в воздухе, словно пух. Но вскоре он усилился, а потом и вовсе превратился в настоящую бурю. Ветер свистел в ушах, швыряя колючие хлопья прямо в лицо, и пробирал до костей.
Моя бедная кожа не выдерживала. Щёки, давно покрасневшие, теперь почти онемели — казалось, они получили настоящий ожог от холода. Конечности тоже сдавали: пальцы на руках еле‑еле шевелились, будто чужие, а ноги то и дело подкашивались. Мозг, похоже, тоже начал подмерзать — мысли путались, замедлялись, словно вязли в ледяной каше.
Я остановился передохнуть и вдруг заметил впереди неясную фигуру. Человек? Но стоило мне моргнуть — силуэт растаял в вихре снега, будто его и не было.
— Что за дичь?.. — пробормотал я вслух, сглотнув ком в горле.
Постояв ещё мгновение, я двинулся дальше. Наверное, прошёл шагов тридцать, когда снова увидел его… или её?
На этот раз сомнений не осталось — это был не человек. Мертвец. Бледный, посиневший, в каких‑то тонких, не по сезону одеждах и без шапки. Волосы, покрытые инеем, прилипли к лицу, а одежда промокла и обледенела. Но страшнее всего были глаза — пустые, стеклянные, с расширенными зрачками, в которых не читалось ничего человеческого. От одного взгляда по коже побежали мурашки, словно тысячи ледяных иголок одновременно впились в спину.
Тело отказывалось подчиняться: мозг кричал «Беги!», но ноги будто приросли к земле, а руки безвольно повисли вдоль тела.
— Здорово, Витюх, — произнёс мертвец — если это вообще был он, — и голос его прозвучал так, будто доносился из глубокой ямы, заглушённый ветром и снегом.
***
Виктор, которого Ангелина провожала взглядом, скрылся за дверью своего номера. Она стояла ещё несколько мгновений, глядя на закрывшуюся дверь, а в груди разрасталась тяжёлая, давящая боль. То обещание, что она дала сыну — приехать за ним через три недели в село «Летняя ласка», — выполнить не удастся. Мысль эта ударила, как нож: она подведёт ребёнка. Снова.
В кармане пальто резко, пронзительно зазвонил телефон. Ангелина замерла, кровь отхлынула от лица. Неужели он проснулся? Не может быть! Она же насыпала ему в тарелку с супом целую столовую ложку снотворного — достаточно, чтобы он проспал до часу дня, а то и дольше.
Она составила чёткий, продуманный до мелочей план, чтобы защитить своего сына. Но, похоже… всё пошло прахом. В горле пересохло, ладони вспотели, несмотря на холод.
— А‑алё? — произнесла Ангелина, запинаясь, стараясь унять дрожь в голосе.
— Где ты? — раздался в трубке холодный, стальной голос.
Ангелина молчала. Язык прилип к нёбу, мысли метались, как загнанные звери.
— Ангелина, я спрашиваю тебя: где ты? — повторил он, и в интонации зазвучали угрожающие нотки.
— Я… я в цветочном магазине, — выдавила она, сжимая телефон так, что костяшки побелели.
— Да? Правда, что ли? В четыре утра ты и Виктор встали, чтобы сходить за цветочкам? — в голосе сквозила ядовитая насмешка.
— Д‑да… — она сглотнула, пытаясь унять дрожь.
— Хорошо. И какие ты цветы купила?
— Розы… белые, — голос предательски дрогнул.
— Розы? Зимой? — он рассмеялся коротким, резким смехом, от которого по спине пробежал ледяной озноб.
Ангелина снова замолчала, не в силах вымолвить ни слова.
— У тебя пятнадцать минут, дрянь, — прошипел он, и голос стал низким, угрожающим, — если не приедешь за это время…
Она отключила звонок, пальцы дрожали. В голове эхом отдавались его слова — те, что он говорил раньше: «Если ты не приедешь через двадцать минут, я сломаю тебе ноги» или «Если ты снова выйдешь с кухни в моём присутствии, я выкину тебя из этой квартиры».
Четырнадцать лет они жили в счастье — или ей так казалось. В последний год её муж, Павел, изменился до неузнаваемости. Из весёлого, заботливого мужчины он превратился в психованного, нервного, агрессивного тирана. Без всякой причины начал всё запрещать — буквально всё. Даже жизнь Виктора решил подпортить: запретил мальчику гулять с друзьями, ходить на тренировки, общаться с Ангелиной без его разрешения.
Ангелина приехала домой — в квартиру, из которой, как ей теперь казалось, она, возможно, больше никогда не выйдет. Остановилась перед дверью, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Она вставила ключ в замок. Раз — поворот. Два — поворот. Дверь открылась со скрипом, будто предупреждая: назад пути нет.
Сегодня начнётся её первый день мучений — день, о котором она не будет сожалеть никогда. Потому что выбор был сделан: защитить сына любой ценой.
Женщина шагнула на порог.
— Здравствуй, дорогая. Где цветочки? — спросил мужчина, стоявший напротив Ангелины. Её супруг Павел. Его глаза блестели холодным, недобрым огнём, а на губах играла издевательская улыбка.
— Завяли по дороге, — спокойно ответила Ангелина, стараясь не выдать страха.
— Завяли, значит… Ммм, хорошо, — выпалил он и в мгновение ока схватил Ангелину за тёмные волосы, с силой дёрнул, потащил в ванную.
— Тварь такая! — Павел с грохотом наполнил тазик ледяной водой и с размаху окунул туда лицо женщины. Вода обожгла кожу, забилась в нос, в рот. — Шлюха, если я первый не отключил звонок, ты должна ждать, пока я его отключу! Я тебе разрешал выходить? А? Отвечай, мразота, разрешал?! — Он резко выдернул её голову из воды.
— НЕТ! — выдохнула Ангелина, задыхаясь, кашляя, с волос стекала ледяная вода.
— А зачем ты тогда вышла? И где Виктор?
— Он там, где ты его не найдёшь, — она собрала остатки воли, посмотрела ему прямо в глаза.
— Не найдёшь? Ты правда так думаешь? — Павел усмехнулся, и от этой усмешки кровь стыла в жилах.
— Не найдёшь. Он далеко, очень далеко, и я надеюсь, что ты его больше никогда не увидишь.
— О‑о‑о, нет, дорогая, — прошипел Павел, глаза его сверкнули безумной яростью, — это ты его больше не увидишь. — И снова окунул её лицо в ледяную воду.
В голове Ангелины пронеслось всего семь слов, как молитва, как прощальный крик души: «Прости, сыночек, мама не сможет забрать тебя».