Плата за чужие грехи

Мое сердце билось где-то в горле, тяжелыми, болезненными ударами, пока я натягивала платье. Пальцы предательски дрожали, и каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд, по спине бежал ледяной пот.
Я видела это в его глазах - ту самую, почти осязаемую тьму, которую он так старательно пытался загнать обратно. Виктор сдерживался, и это было хуже, чем если бы он кричал или ударил. Он напоминал сжатую пружину, готовую в любой момент выстрелить, и я понимала: он не прощает того, что произошло этой ночью. Он не знал, что у него есть всего два дня, но он точно знал, что хочет выместить всю свою накопившуюся ярость на мне.
Когда я застегнула последнюю пуговицу, он подошел почти вплотную. Его дыхание коснулось моих волос, и я невольно вжалась в стену.
- Одеваешься слишком медленно, Элина, - прошептал он, и в этом тихом голосе, лишенном прежней вежливости, я услышала обещание жестокости. - Ты всё ещё думаешь, что он придет? Что он спасет тебя?
Он протянул руку и резко поддел подбородок пальцем, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как сильно сжаты его губы - он едва удерживал себя от тогоЯ дрожащими руками натягивала платье, стараясь не смотреть в сторону Виктора. В комнате стояла такая тишина, что я слышала, как бешено колотится мое собственное сердце, отдаваясь гулким эхом в ушах.
Страх, липкий и всепоглощающий, проникал под кожу. Я видела его руки - они не просто были сжаты в кулаки, они подрагивали от напряжения. Виктор сдерживался из последних сил, балансируя на грани, за которой начиналось чистое, неконтролируемое насилие. Каждое его движение, каждый глубокий, рваный вдох говорили о том, что внутри него клокочет вулкан.
Он не просто ревновал. Это была смесь собственнического бешенства и ядовитой обиды, превратившаяся в гремучую смесь. Я понимала: он прекрасно осознавал, где и с кем я была, и этот факт терзал его сильнее, чем любое предательство в бизнесе.
Я застегивала молнию, и мои пальцы не слушались меня. В голове пульсировала одна единственная мысль: за эту ночь, за это мое короткое прикосновение к свободе, он заставит меня заплатить сполна. Эти два дня до моего «освобождения» превращались в пытку, о которой я даже боялась думать.
Виктор внезапно развернулся. Его глаза, обычно холодные, сейчас потемнели до черноты. Он сделал шаг ко мне, и я невольно отшатнулась, прижавшись спиной к комоду. Он был настолько близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, и видела, как ходят желваки на его челюсти.
- Ты дрожишь, Элина, - его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал как приговор. Он медленно протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять на него взгляд. Его пальцы давили на кожу с неприятной силой. - Ты боишься? Правильно. Страх - это единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы разнести этот дом до самого основания.
Он слегка наклонил голову, изучая мое лицо так, словно искал на нем отпечатки пальцев другого мужчины.
- Не смей думать, что этот «отпуск» прошел бесследно, - прошептал он, и в его глазах блеснуло что-то пугающее, торжествующее. - Ты даже представить себе не можешь, что я подготовил для тебя в ближайшие сорок восемь часов. Ты так хотела почувствовать себя живой? Что ж, я дам тебе это почувствовать. В полной мере.
Я поняла, что в его глазах все мои надежды на спасение превратились в мишень. Он собирался отыграться на мне за каждую секунду своего унижения. Эти двое суток в его доме больше не казались мне просто ожиданием - они превратились в бесконечный, мучительный путь через ад, в котором каждое мое слово и каждый вздох могли обернуться для меня новым наказанием.
Виктор грубо подтолкнул меня к выходу.
- Иди, - скомандовал он. - Машина ждет. Нам пора возвращаться туда, где твое место.
Я вышла из комнаты, зная, что за порогом этого дома меня ждет не спасение, а расплата за мою дерзость. И самым страшным было то, что Дамиан даже не подозревал, насколько жестокой будет эта цена.