Плата за чужие грехи

Вторая неделя заточения стала для Элины временем медленного угасания. Дамиан изменил тактику: он больше не бил её, решив сломить голодом. Ей приносили лишь объедки - засохшую корку хлеба или мутную воду раз в сутки, а иногда не давали и этого. Элина превратилась в живой скелет, обтянутый бледной, серой кожей. Она уже не плакала - у неё не было сил.
Дамиан приходил каждый вечер, наблюдая за ней, как за диким зверем в клетке, ожидая, когда её «маска» треснет. Но Элина лишь смотрела на него пустыми, бездонными глазами. На пятнадцатый день темнота в его душе победила рассудок. Вид её истощения и этого непоколебимого упрямства вызвал в нём не жалость, а приступ первобытной, необузданной ярости. Он решил, что если она не поддается пыткам и голоду, то он сломает её самым унизительным способом.
Он вошел в подвал, когда лампа под потолком мигала. Элина лежала на полу, почти не дыша. Он поднял её за плечи, швырнул на единственную шаткую койку в углу и навис сверху. Дамиан не слышал её мольбы, они тонули в гуле его собственной крови. Его ярость переросла в темное, разрушительное желание - он хотел стереть эту пугающую, непоколебимую невинность, которую он считал лишь искусной маской Алисы.
Он прижал её запястья к жесткому каркасу койки одной рукой, лишая возможности пошевелиться. Вторая рука грубо сорвала остатки её одежды, обнажая тело, которое стало болезненно хрупким. Его кожа казалась грубой и горячей на фоне её ледяного, дрожащего тела.
Элина была в состоянии шока. Она не боролась - у неё не было сил. Она лишь мелко дрожала, вжимаясь в холодную поверхность. Его пальцы были болезненно небрежны, исследуя её тело с долей собственности, заставлявшей её задыхаться от унижения.
- Довольно этой игры, - прорычал он. - Сейчас ты покажешь мне свою истинную сущность.
Он не был нежен. Его движения были лишены ласки, он брал то, что считал своим по праву силы. Он вошел в неё одним резким движением, ожидая знакомого, привычного отклика. Но вместо этого он почувствовал, как она обмякла под ним, как из её горла вырвался не стон наслаждения, а сдавленный, полный боли вскрик, эхом разнесшийся по бетонным стенам. Её тело сковало судорогой, она выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи до крови, пытаясь отстраниться, но он лишь сильнее прижал её к себе.
Она была скована первобытным страхом. Для Элины этот момент был крушением всего того чистого, во что она верила. Она не понимала, почему он так жесток. В её глазах, полных слёз, застыло абсолютное, нечеловеческое непонимание.
Дамиан замер. Его тело, привыкшее к ритму страсти, вдруг наткнулось на непреодолимую, болезненную преграду. Он почувствовал не просто сопротивление, а то, как нежная, податливая ткань её тела рвётся под его напором. А секунду спустя он ощутил горячий, вязкий поток крови, который омыл его кожу.
В тусклом свете лампы он увидел, как алая влага окрашивает простыню, контрастируя с белизной её кожи.
Он замер, тяжело дыша, с прижатой к груди девушкой, которая больше не сопротивлялась, а лишь тихо, безнадежно плакала. В этой тишине до него наконец дошло: он совершил то, чего не смог бы сделать с Алисой. Это не была женщина, привыкшая к играм мафии. Это была невинная девушка, чью душу и тело он только что растоптал своим безумием.
В ту же секунду он рывком отстранился, едва не свалившись с койки. Взгляд Дамиана метался по комнате, прежде чем сфокусироваться на ярко-алом пятне на белой ткани. Его зрачки расширились. Он знал Алису. Он знал её прошлое, её мужчин, её разгульный образ жизни. Она была опытна, цинична и порочна. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не могла быть девственницей.
Дамиан медленно поднялся, глядя на свои руки, испачканные её кровью. Он посмотрел на Элину. Она лежала, свернувшись калачиком, дрожа от шока, боли и унижения, её лицо было белым как мел, а глаза, полные слёз, смотрели на него с такой ненавистью и ужасом, что он впервые в жизни отступил назад, едва не споткнувшись о край бетонного пола.
Слова «я не Алиса», которые она повторяла две недели, вдруг ударили его в сознание с силой пушечного выстрела. В этот момент пелена безумия, застилавшая его глаза, рухнула, оставив его стоять посреди разрушенного им же мира. Он осознал, что совершил преступление, которое невозможно искупить. Всё, что она говорила ему две недели, было правдой.