Плата за чужие грехи

Дамиан стоял в центре подвала, и его колотило. Это была не та дрожь, что возникает от холода или адреналина - это была дрожь человека, чей мир, выстроенный на ярости и уверенности, рассыпался в пыль в одно мгновение. Его руки, всё еще влажные от крови Элины, казались ему чужими, омерзительными.
Он смотрел на неё - на эту хрупкую, сломленную девушку, которая теперь была меньше всего похожа на расчетливую преступницу Алису. Она сжималась в комок, пытаясь прикрыться остатками одежды, и каждый её всхлип, каждый судорожный вдох отдавались в его груди ударами молота.
Что я натворил?
Этот вопрос эхом отдавался в пустом подвале, превращаясь в приговор. Он был человеком системы, жестоким игроком, привыкшим играть по правилам «глаз за глаз». Но он никогда, ни при каких обстоятельствах не был садистом в отношении невинных. В его кодексе чести - пускай и искаженном тьмой этого бизнеса - существовала незыблемая черта: женщин, а тем более тех, кто не имел отношения к делам, не трогают.
А он не просто тронул её. Он методично уничтожал её две недели.
Дамиан сделал неуверенный шаг вперед, но Элина вскрикнула - коротко, отчаянно - и еще сильнее вжалась в угол койки, закрывая голову руками. Этот звук ударил его больнее, чем любой выстрел. Он остановился, чувствуя, как внутри него что-то обрывается.
Он всегда считал себя человеком, который контролирует свои эмоции, который всегда знает, кто перед ним. Но сейчас, глядя на её бледное лицо, искаженное ужасом, он понимал, что был слеп. Он сломал жизнь той, кто даже не понимала, в чем её вина. Он отобрал самое чистое, что у неё было, осквернив её веру в жизнь, в безопасность, в саму себя.
- Прости... - голос Дамиана, обычно властный и холодный, сейчас был сорванным хрипом. Это слово звучало жалко, оно ничего не меняло, но он не мог вымолвить ничего другого.
Он хотел подойти, укрыть её, позвать кого-то на помощь, но понимал: любое его движение сейчас - это новая угроза. Он был для неё воплощением кошмара.
Он развернулся и, пошатываясь, вышел из подвала. За дверью его ждали охранники, готовые получить новые приказы, но Дамиан лишь оттолкнул их, пройдя мимо, как призрак. Его трясло так сильно, что он едва удерживался на ногах. Он ворвался в свой кабинет, смахнул со стола всё содержимое - бумаги, документы, статуэтки - и тяжело рухнул в кресло, закрыв лицо руками.
В голове крутились образы: её слезы, её непонимание, её невинная кровь. Он привык иметь дело с врагами, с теми, кто стрелял в него в ответ. Но сейчас он осознал, что в этой войне он проиграл самому себе. Он стал тем, кого всегда презирал.
Он знал, что пути назад нет. Он совершил непоправимое, и этот груз теперь будет висеть на его совести до конца дней. В глубине души, там, где он прятал остатки человечности, Дамиан понял: он не просто ошибся. Он разрушил святыню, даже не осознав, что она перед ним. И теперь, как бы он ни пытался это исправить, он навсегда останется в её глазах монстром.
Дамиан сидел в темноте кабинета, и ярость, сменявшаяся оцепенением, медленно перетекала в холодную, отрезвляющую решимость. Он не мог оставить её там, на холодном бетоне, истекающую кровью от его же рук. С каждым мгновением осознание того, что он сотворил, жгло его изнутри, как раскаленный свинец.
Он поднялся, его движения стали скупыми и точными. Больше никаких криков, никакой ярости - только ледяной контроль, ставший его единственным якорем в этом хаосе.
Он вышел в коридор, где всё ещё дежурили его люди. Охранники выпрямились, ожидая привычных жестких приказов, но, увидев лицо босса - бледное, с застывшей маской напряжения и пугающим блеском в глазах, - невольно подались назад.
- Срочно, - голос Дамиана был низким и властным, но в нем проскальзывали странные, рваные нотки. - Поднимите её. Немедленно перенесите в гостевые покои на втором этаже. Не в подвал, слышите? В покои.
Один из охранников замешкался, собираясь спросить о флешке, но Дамиан оборвал его одним только взглядом - в нем было столько угрозы, что вопрос застрял в горле.
- Приведите личного врача, - продолжал Дамиан, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. - И медсестру. Прямо сейчас. Если с её головы упадет хоть волос, если они не приведут её в порядок - я лично сниму с вас всех кожу. Она должна получить лучший уход. Обеспечьте её всем необходимым: лекарства, чистая одежда, вода, еда. И чтобы она не чувствовала боли. Слышите? Никакой боли.
Он сделал паузу, чувствуя, как внутри него всё еще дрожит голос от осознания содеянного.
- И уберите из комнаты все лишнее. Она не должна видеть никого, кроме врача. А если она очнется... - он запнулся, глядя в пустоту. - Если она очнется, скажите ей... скажите, что она в безопасности. И больше никто не посмеет к ней прикоснуться.
Дамиан развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Он знал, что делает: он пытался создать кокон, защищающий Элину от мира, который он сам же для неё превратил в ад. Он отдал приказ привести её в порядок, отмыть её тело от грязи и следов его безумия, надеясь, что хотя бы внешне это сотрет те две недели мучений.
Он понимал, что это лишь малая часть искупления, и что даже после того, как её раны затянутся, взгляд, полный ненависти, который она бросила на него в подвале, останется с ним навсегда.
Вернувшись в коридор, он остановился возле двери, за которой суетились медики. Он слышал приглушенные звуки: звон инструментов, шорох простыней, тихие стоны Элины, когда врачи осторожно касались её тела. Каждая секунда этих звуков была для него пыткой. Он стоял там, в тени, прислонившись лбом к холодной стене, и впервые за долгие годы чувствовал себя не хозяином жизни и смерти, а тем, кто по собственной глупости разрушил самое чистое, что случайно оказалось в его руках.
Он будет ждать. Ждать, пока она придет в себя, чтобы хоть раз посмотреть ей в глаза без маски ярости. Но он уже знал: даже если она выживет физически, он не имел права надеяться на прощение.