.
## Глава 22. Издевательство
Ночной ветер на крыше второго этажа Старшей школы Оя был резким и холодным, он трепал полы брошенных в углах старых брезентовых тентов и со свистом проносился сквозь разбитые окна третьего этажа дневного отделения. Ёсики Мураяма сидел прямо на облупившемся бетонном парапете, свесив одну ногу в темную пустоту двора. Капли ночной сырости блестели на его растрепанных волосах. На его лице играла подозрительно довольная, широкая и вальяжная улыбка, которая в каноничной атмосфере Оя обычно не предвещала ничего хорошего.
Тяжелая железная дверь, ведущая с лестничного пролета, распахнулась с коротким металлическим скрипом. На крышу размеренным, спокойным шагом вышел Тодороки Идзуми. На нем была его неизменная, идеально отглаженная форменная куртка. Руки он держал глубоко в карманах брюк, а его очки отражали блеклый свет далеких уличных фонарей.
Тодороки остановился в нескольких шагах от парапета, смерив Мураяму ледяным, пронизывающим взглядом. Он ожидал чего угодно: новой вспышки лидерского безумия, претензий по поводу сфер влияния или внезапного нападения без предупреждения. Его мышцы были напряжены, а разум просчитывал траектории возможных ударов.
— Я пришел, Мураяма, — сухо произнес Тодороки, и его голос прозвучал как хруст льда. — Вытаскивай руки из карманов, раз уж ты обещал мне драку. У меня мало времени.
Мураяма даже не шелохнулся. Он лишь глубже затянулся прохладным воздухом, перекатил во рту невидимую зубочистку и уставился на Тодороки с еще более невыносимой, хитрой ухмылкой.
— Драку? Нам некогда драться, очкарик, — протянул лидер вечерки, слегка наклонив голову набок. — У меня к тебе гораздо более важный вопрос. Прямо-таки экзистенциального характера.
Тодороки нахмурился, его брови сошлись у переносицы.
— О чем ты?
Мураяма резко подался вперед, упираясь ладонями в бетон, и его глаза канонично сузились, превратившись в две хитрые щелочки.
— Нравится моя сестра? [1]
Тодороки замер. Весь его безупречный внутренний контроль, вся его хваленая аналитическая выдержка в долю секунды разлетелись в щепки. Ледяной принц дневного отделения канонично, со свистом едва не давится воздухом. Его глаза за стеклами очков округлились, а бледные щеки стремительно, против его воли, залил густой, предательский румянец.
— Чего?! — выдавил из себя Тодороки, и его обычно ровный, размеренный голос дал забавный, сорвавшийся петушиный перевзлет.
— Значит, нравится, — удовлетворенно констатировал Мураяма, скрестив руки на груди и качая головой с видом умудренного опытом старца.
— Нет! — Тодороки моментально попытался вернуть лицу каменное выражение, но его пальцы в карманах брюк сжались до белых костяшек. — Это абсурд, Мураяма. Я прихожу в твой дом только ради того, чтобы помочь Хане с тригонометрией и защитить ее. Не выдумывай того, чего нет.
— Врёшь, — беззаботно бросил лидер Оя, болтая ногой в воздухе.
— Нет.
— Врёшь. [1]
— Нет! — голос Тодороки стал на порядок громче, теряя всякую академическую сдержанность.
— Врёшь. [1]
— Нет, Мураяма! — Тодороки сделал шаг вперед, его кулаки наконец вылетели из карманов, а очки угрожающе блеснули. — Прекрати этот балаган!
— Врёшь, — Мураяма расплылся в такой победной, белозубой улыбке, что Тодороки захотелось ударить его прямо по этой ухмылке. — Пазл-то сложился, очкарик. Курткой её укрываешь, шутки шутишь, донатсы клубничные ей лично выбираешь. Кому ты лечишь?
Тодороки понял, что оправдываться бесполезно. Он резко развернулся, круто крутанувшись на каблуках, и быстрым, злым шагом направился обратно к железной двери, громко хлопнув ею на прощание. Мураяма вслед ему лишь дико, оглушительно расхохотался, и этот смех эхом покатился над засыпающим районом.
------------------------------
Тодороки жестоко ошибался, если думал, что на этом всё закончится. Ёсики Мураяма не был бы лидером Оя, если бы упустил шанс устроить из этой ситуации грандиозное, эпическое шоу.
Через десять минут после полуночи вся Старшая школа Оя — от самых отбитых ветеранов вечерки до первокурсников дневного отделения — уже до единого человека знала о происходящем. Джамуо, чьи пальцы работали быстрее любого уличного хакера, за пять минут разослал по всем внутренним чатам Оя экстренное сообщение с заголовком: «Молния! Ледяной принц Тодороки попался в сети любви! Объект — Хана Мураяма!».
На следующее утро в школе начался настоящий, каноничный ад издевательств.
Когда Тодороки, как обычно, шел по коридору третьего этажа дневного отделения, парни из банды Фудзио буквально умирали со смеху. Сибаман и Цудзи, завидев его, начали картинно, прижимая руки к груди, вздыхать и изображать обмороки. Цукаса Такадзё прислонился к стене, прикрывая рот ладонью, но его плечи мелко дрожали от беззвучного хохота. Сам Фудзио Ханаока сиял как начищенный медный таз, во весь голос выкрикивая на весь коридор:
— Эй, Тодороки! Если тебе понадобятся советы по романтическим свиданиям, обращайся! Санно Рэнгокай умеет красиво катать девчонок на байках! [1, 3]
Тодороки шел сквозь эту толпу с абсолютно каменным, побледневшим от злости лицом, глядя строго перед собой. Его очки, казалось, были готовы треснуть от того ментального давления, которое он пытался сдержать.
Но настоящий кошмар начался, когда он после уроков пришел к дому Мураямы. Каждый раз, когда Тодороки появлялся рядом с Ханой, усаживаясь на диван с учебниками, Ёсики Мураяма возникал перед ними словно из ниоткуда. Он мог материализоваться из-за шторы, бесшумно спуститься с потолочной балки или внезапно вынырнуть из-под журнального стола с самым невинным и одновременно невыносимым выражением лица.
— Ой, а что это мы тут делаем? — слащавым, издевательским голосом тянул Мураяма, подпирая щеку ладонью и усаживаясь прямо между ними. — Геометрию учим? А теорему о взаимном притяжении тел вы уже проходили, а, Тодороки?
— Мураяма, отстань, — ледяным тоном, не поднимая глаз от тетради, процедил Тодороки.
— Нет. [1]
— Мураяма.
— Нет. [1]
Даже Котэцу Сэки, огромный и обычно простодушный великан, не остался в стороне и начал изощренно издеваться над Тодороки. Он заходил в гостиную, держа в своих массивных руках крошечную фарфоровую чашечку с чаем, аккуратно оттопырив мизинец, и басом ворковать:
— Господин Тодороки, не соизволите ли вы передать вашей музе этот изысканный напиток? Ха-ха-ха! [1, 2]
После чего Сэки с грохотом убегал по коридору, сотрясая стены своим диким хохотом.
Семнадцатилетняя Хана, сидевшая в своем кресле в неизменной светло-розовой домашней пижаме, сначала вообще ничего не понимала. Она удивленно переводила свои темные глаза с кривляющегося брата на пунцового, сжимающего зубы Тодороки. Ей казалось, что у парней Оя просто коллективно обострилось их привычное школьное безумие.
А потом, в один из вечеров, когда Мураяма ушел на кухню, Сэки случайно проболтался ей в прихожей о «тайной дуэли на крыше» и о том, в чем именно Мураяма обвинил Тодороки.
Когда Хана вернулась в гостиную и посмотрела на Тодороки, который в этот момент как раз нервно поправлял очки, до нее наконец-то дошла истинная причина всего этого двухдневного балагана. Она замерла посреди комнаты. Впервые за всё долгое, тяжелое время после похищения её бледные щеки канонично, стремительно залил густой, яркий и невероятно красивый румянец. Хана испуганно прижала ладони к лицу, резко отвернулась к окну и тихо, смущенно кашлянула, пытаясь скрыть накатившую волну смущения.
Тодороки Идзуми заметил этот взгляд. Он медленно опустил карандаш на стол, и в гостиной дома Мураямы установилась совершенно новая, звенящая и смущенная тишина, сквозь которую из кухни по-прежнему доносилось тихое, победное хихиканье уличного короля Оя.