.
## Глава 21. Всё понял
Дождь наконец-то покинул охваченный затяжными штормами район SWORD. На смену свинцовым тучам и удушливому прибрежному туману пришло прохладное, но непривычно яркое осеннее солнце. После грандиозного штурма, в котором сокрушительные силы Оя, байкеры Санно, армия Хосэн и безумцы Дарумы буквально стерли с лица земли остатки наемников Mighty Warriors, прошло несколько недель. Город постепенно возвращался к своему привычному, шумному ритму: уличные банды зализывали синяки и подсчитывали убытки, вечернее отделение Оя лениво пинало ржавые жестяные банки во внутреннем дворе, а дневное снова устраивало хаотичные погромы с летающими партами на третьем этаже. Но внутри небольшого, аккуратного дома семьи Мураямы время словно застыло в одной зловещей точке.
Хана всё еще оставалась пугающе хрупкой. Физически её молодое, тренированное тело гимнастки полностью восстановилось: синяки на тонких запястьях и лодыжках от грубых армейских ремней пожелтели и окончательно сошли, а страшный фиолетовый кровоподтек на левой скуле превратился в едва заметную тень. Но невидимые психологические шрамы затягивались мучительно медленно. Семнадцатилетняя девушка канонично замкнулась в себе, забросив и Оя-Минами, и учебники по высшей математике.
Страх стал ее постоянным, молчаливым спутником, заполнив собой все пространство комнат. Хана по-прежнему вздрагивала от любого резкого звука: случайный хлопок открывшейся от сквозняка двери, шум проезжающего под окнами мотоцикла или громкий, басовитый смех Сэки на первом этаже заставляли её плечи мгновенно напрягаться, а пальцы — судорожно сжимать подол одежды. Она почти никогда не улыбалась. Девушка могла часами неподвижно сидеть в глубоком кресле у большого окна, одетая в свою неизменную светло-розовую домашнюю пижаму, в которой её утащили наемники, и отрешенно смотреть на проплывающие облака.
Ёсики Мураяма делал всё, что было в его силах. Он скупил половину кондитерских в округе, забивая кухонные полки коробками со свежими клубничными пончиками, часами сидел рядом с ее креслом, дурачился, строил рожи и пытался шутить в своей привычной вальяжной манере. Но в глубине души лидер Оя чувствовал глухое отчаяние — его собственная дикая, взрывная уличная энергия больше не могла расшевелить сестру. Ей нужно было что-то другое.
И постепенно, день за днем, Мураяма начал замечать одну странную, пугающую и одновременно удивительную деталь. Пазл в его голове складывался медленно, из мелких повседневных наблюдений.
Всё началось с того дня, когда Тодороки Идзуми принес в их дом вторую стопку книг. Стоило безупречно чистой форме Оя, аккуратному воротничку и поблескивающим стеклам очков появиться на пороге гостиной, как вся гнетущая, натянутая атмосфера в комнате неуловимо менялась. Мураяма своими глазами видел, как спадало ледяное напряжение с бледного лица Ханы. Её дыхание, до этого частое и прерывистое, канонично становилось ровным и спокойным. Когда рядом находился Тодороки, ей становилось легче. В его присутствии она больше не сжималась вглубь кресла, не оглядывалась на окна и не прятала лицо. Ледяная, монументальная тишина и стопроцентный самоконтроль Тодороки действовали на неё как лучшее успокоительное.
Более того — Хана практически не отходила от него далеко. Мураяма с растущим изумлением наблюдал, что если Тодороки садился на противоположный край широкого дивана, Хана через какое-то время послушно перебиралась со своего кресла поближе. Она устраивалась прямо на мягком ковре у его ног, раскрывая принесенную им книгу. Она канонично слушала только его. Стоило Тодороки своим ровным, размеренным и тихим голосом начать объяснять ей сложную тему из пропущенной школьной программы, как Хана внимательно впитывала каждое слово, послушно кивая головой.
Но самое шокирующее для лидера вечернего отделения случилось вчера вечером. Тодороки, не меняя своего привычного каменного, безэмоционального выражения лица, тихо выдал какую-то сухую, невероятно саркастичную шутку про то, что Сэки умеет читать только вывески на круглосуточных магазинах лапши. И Хана... Хана впервые за все эти долгие, проклятые недели искренне, звонко и чисто рассмеялась. Этот девичий смех, прозвучавший посреди тихой гостиной, заставил Мураяму буквально замереть в дверях коридора с зажатой в руке кружкой горячего чая. Он стоял и не верил собственным ушам. Этот невыносимый очкарик смог вернуть его сестре улыбку, которую сам Мураяма безуспешно пытался выкупить тоннами сладостей.
Финальный, сокрушительный удар по неведению брата был нанесен в прошлую пятницу.
Мураяма поздно вернулся со школьного совета Оя. В гостиной было темно, горел лишь тусклый напольный торшер у окна. Хана, утомленная долгим чтением исторического романа, уснула прямо на диване, уютно поджав под себя ноги в розовой пижаме. А рядом, на самом краю кресла, неподвижно сидел Тодороки. Мураяма сквозь приоткрытую дверь увидел, как уличный интеллектуал медленно, стараясь не издать ни единого шороха, поднялся на ноги. Он аккуратно снял свою идеально чистую форменную куртку Оя и бережно, с ювелирной, трепетной точностью укрыл плечи спящей Ханы. Его пальцы на долю секунды задержались у ее черных волос, поправляя спутавшуюся прядь, а взгляд за стеклами очков стал таким глубоким, теплым и защищающим, каким Тодороки не смотрел никогда и ни на кого в этой жизни.
В этот самый момент в голове Ёсики Мураямы с грохотом захлопнулась последняя дверь сомнений. Пазл, который он собирал две недели, сложился окончательно и бесповоротно. Картинка реальности стала настолько четкой и ясной, что лидер Оя едва не выронил ключи от своего мотоцикла.
Он понял всё.
Тодороки — этот ледяной, гордый и высокомерный принц дневного отделения, который презирал хаос вечерки и спал и видел, как бы отобрать у Мураямы корону школы — по уши, канонично влюбился. Ему нравилась его младшая сестра. Но самое страшное и непривычное для Мураямы было в другом: судя по тому, как сама Хана провожала Тодороки взглядом до дверей, как заливались румянцем ее бледные щеки, когда он случайно касался ее пальцев, передавая тетрадь... Это было абсолютно взаимно. Его маленькая, домашняя сестра и его главный, самый раздражающий соперник по уличным боям.
Внутри Мураямы в ту же секунду вскипел дикий, бурлящий коктейль из чисто братской, собственнической ревности, защитного инстинкта и того самого фирменного безумного азарта, который всегда просыпался в нем перед хорошей дракой. Защищать Хану от уличной швали — это одно. Но устроить жесткую, полноценную проверку парню, который посмел претендовать на сердце его сестры — это его святая обязанность как мужчины и как лидера Старшей школы Оя.
Вечером, когда Тодороки закончил свои записи, тихо попрощался с Ханой и уже спускался в прихожую первого этажа, чтобы обуться, Мураяма бесшумно, словно тень, вырос за его спиной. Он встал в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его лицо скрывала зловещая ночная тень.
— Тодороки, — тихо, со свинцовым, металлическим давлением в голосе произнес Мураяма.
Тодороки даже не обернулся, спокойно и методично завязывая шнурок на своем ботинке.
— У меня нет времени на твои очередные глупости, Мураяма. Нам не о чем разговаривать.
— Это не глупости, — Мураяма сузил глаза, и в его темных зрачках зловеще вспыхнул тот самый опасный, дикий уличный огонек. — Разговор будет очень серьезным. Точнее... бери с собой спортивные бинты, очкарик. Жду тебя через двадцать минут на крыше второго этажа Оя. Это будет драка.