「The silver crescent」

Глава I

Звенящая пустота

Прошёл почти месяц — вязкий, тягучий период времени, который казался Масару бесконечным. Блондин, чьё незримое, но тяжёлое присутствие раньше ощущалось как неизбежность, стал появляться на концертах всё реже. Сначала он растворился в толпе, превратившись из постоянной фигуры в мерцающий мираж, а затем и вовсе исчез. Но для Масару это исчезновение не принесло долгожданного облегчения. Напротив, паранойя, лишённая физического объекта, разрослась, пустив ядовитые метастазы. Она свернулась тугим, ледяным узлом где-то под самыми рёбрами, мешая дышать полной грудью.

Он по-прежнему не знал об этом человеке ничего. И хотя холодный рассудок срывался на крик, убеждая, что этот парень — классический, опасный психопат, чья зацикленность граничит с безумием, его игра на пианино... это было нечто трансцендентное. Нечто, что пробивало броню цинизма и прочно пускало корни в самом разуме вокалиста. Теперь он был в этом уверен.

Масару снова сидел в полумраке студии. Работа не просто не шла — она умерла на корню. Он бездумно, механически листал ленту Твиттера, гипнотизируя напряжённым взглядом аватарку с серебряным полумесяцем. Новых видео не было уже четырнадцать дней, лишь оглушительная, мёртвая тишина, от которой звенело в ушах. Тишина, которая для музыканта хуже любой какофонии.

— Всё, что ли? — тихо, почти с досадой спросил он у пустоты, небрежно отбрасывая смартфон на поцарапанный стол, а потом добавил.

— Тот... блондин. На лайвах его почти не видно. Да и на этом аккаунте перестал выпускать видео.

Казуки, монотонно возившийся с ползунками микшерного пульта, медленно обернулся:

— Может, перегорел?

Казуки издал короткий, сухой смешок, покачав головой:

— Ты сейчас о ком вообще говоришь? О том гении, который перебирает клавиши, играя твои песни, или о том поехавшем сталкере в маске, который выедает тебя глазами из толпы?

Масару промолчал. Тень легла на его лицо.

Он и сам уже давно потерял границу между этими двумя образами. Гений и сталкер слились в одного человека, и от этого разделения внутри поселился диссонанс, который он не мог разрешить.

Он никогда не признавался себе, но именно на концертах он чувствовал себя живым. Когда зал ревёт, а он выдыхает в микрофон последние силы — тогда он забывает обо всём: о блондине, о девице, о паранойе. Он просто существует в этом звуке. И даже когда он выходит под дождь, в горле саднит, а руки дрожат — он знает, что отдал себя без остатка. И кому-то в этом зале, возможно, это дало жизнь.

В этот же пасмурный, сырой день, Тору вышел из ярко освещённого комбини под свинцовое, небо. В тонких пальцах он сжимал шуршащий пакет с любимыми снеками. Лишь краем глаза, на уровне звериного инстинкта, Тору уловил неестественное движение в отражении витрины. Липкое, зудящее, как укус насекомого, чувство чужого взгляда обожгло затылок. За ним следили. И делали это грязно.

Он невозмутимо шагнул в сторону и плавно, словно скользя по клавишам, свернул в глухой, пропахший сыростью переулок. Не потому, что испугался — страх давно атрофировался, уступив место холодной расчётливости. Он просто ненавидел привлекать внимание прохожих. Зайдя за угол, Тору вжался спиной в шершавую кирпичную стену и замер, слившись с тенью. Выждал минуту, считая удары сердца. Потом ещё одну. Ни звука, кроме гула далёких машин.

«Показалось?»

Он достал телефон. Чёрный пустой экран без единого уведомления. Глубоко вздохнув, втягивая влажный воздух, он двинулся дальше — домой. К своему старому пианино. К единственному алтарю в этом уродливом, фальшивом мире, где он мог свободно дышать. Снеки в руке почти забылись, но нервы, натянутые как гитарные струны, продолжали вибрировать, крича о надвигающейся опасности.

Покидая студию чуть позже, Масару вышел в гулкий пустой коридор и с хрустом размял затёкшую шею. Его взгляд, словно намагниченный, упал на тяжёлую металлическую дверь чёрного входа. Когда-то там, в густых тенях, маячил до боли знакомый силуэт. Теперь там зияла лишь пустота.

— Казуки, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Если этот парень объявится снова... дай мне знать. Сразу же.

— Сам бы хотел знать, в какую щель он провалился. — тихо, себе под нос, отозвался гитарист, щёлкая замком кейса.

Глава II

Вкус железа и водки.

Тору размеренно шёл домой, когда привычная реальность с хрустом раскололась. Буквально из слепой зоны, из-за угла, на него обрушился тяжёлый, поставленный удар. Чей-то кулак с тупым звуком впечатался прямо в острую скулу, заставив блондина пошатнуться и инстинктивно отступить на шаг, удерживая равновесие.

Не успел он успокоить сбившееся дыхание от неожиданности, как прямо в лицо плеснула обжигающая, едкая жидкость. Резкий, тошнотворный запах дешёвой водки мгновенно забил ноздри, обжёг глаза. Тору ненавидел алкоголь. Он презирал его во всех проявлениях — ни вкуса, ни запаха. Для него это была квинтэссенция человеческой грязи и деградации.

Едва успев увернуться от следующего, более размашистого удара, он смахнул влагу с ресниц, поднял взгляд и увидел их: трое знакомых девиц. Дыхание Тору стало коротким, свистящим. Он встал в глухой, профессиональный блок, презрительно сплюнув на мокрый асфальт скопившуюся во рту солоноватую кровь. Внешне он оставался идеальной, ледяной статуей, но внутри, под рёбрами, уже закипала первобытная, тёмная ярость, требующая выхода. Она звучала как нарастающее крещендо.

Масару шёл со студии по знакомой дороге в серый, промозглый осенний вечер, плотнее кутаясь в куртку. На повороте он резко остановился — среди привычного городского гула прозвучал глухой отдалённый удар, а затем отчётливый всплеск жидкости. Звуки были слишком плотскими для обычной улицы.

Он мгновенно замер у стены, осторожно выглядывая в узкий переулок.

Первое, за что зацепился его расширившийся взгляд — трое девушек. Одну он узнал безошибочно, до рези в глазах. Миюки. Та самая сталкерша в серой толстовке, что вечно ошивалась в первых рядах. Рядом с ней стояли ещё две: одна с короткими волосами, другая — в мешковатом худи, побелевшими костяшками сжимающая пустую стеклянную бутылку, с горлышка которой продолжала капать прозрачная жидкость прямо на асфальт.

Второе — тот самый блондин.

Тору стоял, слегка пошатываясь от прилетевшего удара, но держал идеальную, выверенную стойку. По его побледневшей скуле, смешиваясь с каплями палёной водки, горел полученный удар на коже. Но даже с такого расстояния, сквозь сумерки, Масару видел его глаза. Они не выражали страха. Они смотрели ровным, безжизненным взглядом абсолютного, смертельного холода.

Масару буквально слился с тенью кирпичной кладки, сложил руки на груди и просто наблюдал, затаив дыхание.

— Значит, они не работают вместе... — одними губами прошептал он сам себе.

Девушки, ослеплённые собственной злобой, не замечали стороннего зрителя. Всё их внимание было сфокусировано на жертве, загнанной в угол.

— Думал, спрячешься?! — голос короткостриженой дрожал от фанатичной ненависти, отражаясь от стен. — Думал, мы тебя не найдём, мразь?! Ты портишь ему жизнь! Ты и твоя чертова музыка!

Она с истошным криком замахнулась бутылкой, намереваясь нанести удар, пока Миюки и её подруга оставались в стороне.

Масару брезгливо прищурился. Вся эта ситуация вызывала глухую тошноту, это было мерзко, жалко и низко. Но какая-то тёмная, неизведанная часть его души не позволяла ему вмешаться или уйти. Он словно прирос к месту. Он ждал финала этой больной пьесы.