「The silver crescent」

Глава I

Миюки

Прошёл ровно месяц. Время тянулось вязко, оставляя за собой шлейф из сигаретного дыма и недописанных партитур. На анонимном аккаунте @Ketsuraku_shite с пугающей регулярностью появлялись новые видео. Это были акустические, вычищенные до нервного блеска каверы на треки TORNADO, а однажды там всплыла композиция из сольного проекта Масару — «冷たい雨» (Tsumetai ame). Музыка звучала так пронзительно и тонко, словно невидимый пианист хирургическим скальпелем вскрыл изначальный замысел Масару, достав на свет те чувства, о которых вокалист сам предпочитал молчать. Из оригинальных произведений на канале были только разрывающий на части «PULSE» и монументальный «Baikal». Остальное — идеальные, пугающие произведения чужого искусства.

Глубокой ночью Масару сидел в студии. Холодный свет от монитора выхватывал из полумрака татуировки на его шее. Он глубоко затянулся IQOS, с шумом выдыхая густой пар в тёмный потолок.

— Месяц уже... — хрипло процедил он, в очередной раз обновляя страницу в Твиттере. На экране вновь крутился кавер на «冷たい雨». Длинные бледные пальцы на белых клавишах выворачивали душу наизнанку. Точно. Глубоко. Будто этот ублюдок сам писал текст, сидя в его голове.

Масару поставил ролик на повтор, откинулся в кожаном кресле.

— Казуки, ты серьёзно вообще ничего не нашёл? — его голос звучал глухо и зло. — Ни имени, ни почты, ни привязок? Этот @Ketsuraku_shite — просто гребаный призрак с моими песнями в черепе. Он играет лучше, чем я сам иногда играю в полной темноте. Блять, Казуки, это уже давно не фанат. Это... раздражает. Мне кажется, что это тот блондин в маске….

Казуки, до этого молча листавший что-то на своём ноутбуке, поднял голову и снял наушники.

— С этим призраком и блондином — глухо, — сказал он, потирая переносицу. — А вот нашёл кое-что другое. Та девочка, которая караулит тебя у чёрного входа всё время, её зовут Миюки. Аккаунт называется что-то вроде @miyuki_art. И там... ну, в общем, он полностью состоит из твоих фотографий. И рисунков. Много рисунков. Она тебя рисует. Со сцены, на улице, даже какую-то твою старую фотку с выпускного перерисовала.

Масару замер, перестав дышать.

— Что? — выдохнул он, медленно поворачиваясь к Казуки.

— То, что слышал, — пожал плечами гитарист. — Причём рисунки, скажу я тебе, весьма... талантливые. Детализированные. Она прорисовывает даже твои татуировки, которые ты обычно скрываешь рукавами. — Казуки усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я бы сказал, что это мило, если бы не один нюанс: там больше тысячи постов. И все — ты. Ни одной другой темы, ни пейзажа, ни еды. Только ты.

Масару провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри снова закипает знакомая смесь тревоги и злости.

— Ты хочешь сказать, у меня теперь не один сталкер, а два? И второй — ещё и рисует меня, как какой-то... объект?

— Похоже на то, — спокойно ответил Казуки, закрывая ноутбук. — Но в отличие от того блондина, эта Миюки не скрывается. У неё в профиле стоит город, школа, и даже имя написано. Может, это просто фанатка, которая переборщила. С ней хотя бы можно поговорить, если что.

Масару хмыкнул, но в горле пересохло.

— Сначала пианист-призрак, потом художница-фанатка, ещё и этот блондин. Что дальше? Кто-то с моими постерами в полный рост?

— Держи карман шире, — хмыкнул Казуки, вставая. — Я уже проверил — у неё есть постеры. Целая стена. Но главное, она не из тех, кто прячется. В отличие от нашего блондина, она оставляет следы.

Масару уставился в потолок, чувствуя, как голова идёт кругом. Два сталкера. Один — блондин в маске, второй — художница. И оба, кажется, живут его жизнью.

Масару выругался сквозь зубы, но в голосе проскочила усталая усмешка. Даже в этом хаосе Казуки умудрялся шутить.

Он резко поднялся, нервно прошёлся по тесной комнате, остановился у окна и уставился в неоновую темноту спящей Нагои. Липкое чувство слежки никуда не исчезло — оно просто вросло в него, став привычным, фоновым шумом, гулом, к которому он почти привык.

— Ладно, — выдохнул Масару, прищурив глаза. — Если в следующий раз на лайве я увижу этого блонда в маске — я к нему подойду. Хватит прятаться за клавишами. Это моя музыка. Моя, а не чья-то там. Если это действительно он…

Он сплюнул, вернулся к синтезатору, но пальцы легли на пластик клавиш уже не так уверенно. В его музыке поселился чужой холод — диссонирующий аккорд, который он никак не мог разрешить.

«Сколько можно?» — мысль пронеслась в голове. Он устал от этой игры в прятки. Устал от того, что его жизнь превратилась в чужую одержимость. Но, чёрт возьми, в этой одержимости было столько музыки, что он сам не мог оторваться. Это бесило. Он бесил себя за то, что не мог просто перестать думать о призраке больше, чем о блондине.

Глава II

Мрамор и лёд

Прошло ещё несколько недель. Гастрольный марафон выжал из Масару все соки, тело ныло от постоянных перегрузок. Возможность окунуться в спокойную атмосферу акустического вечера казалась настоящим спасением. Он оказался в том же самом полутёмном зале с идеальной акустикой, но на этот раз по приглашению Кайто из популярной рок группы «Bad love» и пары старых знакомых с тяжёлой сцены.

Вечер тёк размеренно. В воздухе висели кристально чистые звуки виолончелей и гитарных переборов. Масару откинулся в мягком кресле, прикрыв глаза, позволяя музыке омывать его, как вода.

И тут воздух в зале неуловимо изменился.

Он появился на сцене так же внезапно и бесшумно, как тень. Но в этот раз от чёрной маски и чёрных строгих брюк не осталось и следа. Высокий, безупречный силуэт был облачён в кипенно-белый костюм: идеально сидящая рубашка и строгие светлые брюки. Тканевая маска на его нижней половине лица тоже сменилась — теперь она была ослепительно-белой, словно высеченной из холодного мрамора. Волосы, которые он обычно собирал, сейчас были распущены, и тяжёлая копна светлых прядей спадала ему на плечи.

Масару замер. Его пальцы намертво впились в подлокотники кресла. Сонливость как рукой сняло.

Белый фантом с аристократичным достоинством опустился на банкетку перед концертным роялем. К нему беззвучно присоединились музыканты ансамбля — скрипки и второй пианист. Пальцы в белом коснулись клавиш.

Раздался первый аккорд «Baikal».

Если в сольном видео это была лишь заявка на гениальность, то теперь, усиленная лёгкой полифонией струнных, музыка обрела пугающую, монументальную мощь. Звуковая палитра разверзлась перед зрителями, как бездонная пропасть — туда, где свет не проникает. Мелодия двигалась медленно, вязко, неотвратимо, как студёная вода великого озера, закованного в многовековой лёд. В низких частотах рояля слышался глухой гул подводных течений, в скрипках — звенящий хруст ледяных полей, а бешенные пассажи пальцев по верхним октавам резали слух, как ослепительные трещины на байкальском льду, пронзающие бесконечную белизну.

Это была первозданная стихия, скованная абсолютным, парализующим холодом. Болезненная, величественная безмятежность — как взгляд в глубину Байкала, где время застывает и дышать становится трудно.

— ...Блять, — едва слышно выдохнул Масару. Его голос прозвучал сдавленно, с хрипотцой. Грудь сдавило так, словно он сам только что нырнул под лёд. Глаза неотрывно следили за платиновыми волосами пианиста. Музыка била точно в солнечное сплетение. Слишком точно. Слишком больно.

Масару чуть наклонился вперёд к Казуки и Кайто, не сводя безумного взгляда со сцены, и бросил вполголоса:

— Это он. Тот самый призрак. Играет так, будто залез мне в череп голыми руками и вывернул там всё наизнанку.

Сердце вокалиста билось тяжело и гулко.

Дикое уважение к этому нечеловеческому мастерству смешивалось с яростью и тем самым морозным покалыванием на затылке. Едва прозвучала последняя, затихающая нота, Масару резко встал. Он не стал дожидаться аплодисментов.

— Пойду разберусь. Хватит этого театрального дерьма, — бросил он и решительно зашагал к сцене, когда музыканты стали расходиться.

Но белого призрака уже не было.

Стоило Масару подойти к кулисам, как пианист буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь затихающее эхо ледяных аккордов.

— Блядь... опять исчез, — процедил Масару сквозь зубы, сжимая кулаки. Влажные от духоты чёрные пряди прилипли ко лбу, он раздражённо смахнул их рукой.

Он резко обернулся, окидывая зал тяжёлым взглядом, и внезапно замер. В полутени у выхода из партера, пытаясь слиться с толпой, стояла Миюки. Та самая сталкерша в толстовке, с криво сросшимся носом. Она не сводила с Масару маниакального взгляда, даже не подозревая, что буквально пару минут назад на сцене сидел тот самый парень в маске, которого она так отчаянно пыталась уничтожить. 

Масару уже знал, что она здесь. Видел её краем глаза, когда шёл к выходу — она стояла в стороне, теребила капюшон и явно ждала момента. Обычно он проходил мимо. Но сегодня, после «Baikal», у него не было сил на эту игру.

Внутри Масару вспыхнула холодная ярость. После идеальной, божественной музыки белого призрака присутствие этой дешёвой, грязной фанатки казалось оскорбительным. Он сунул руки глубоко в карманы брюк, выпрямился и направился прямо к ней. Походка была тяжёлой, хищной.

Он остановился в паре метров, возвышаясь над ней, и придавил её к полу одним лишь взглядом.

— Масару-сан! — выпалила Миюки, почти задыхаясь. — Тот блондин, что играл сегодня — он псих! Я знаю его! Я хочу вас спасти! У меня есть доказательства!

Масару нахмурился. И внутри — ничего. Не злость, не страх. Только глухая, давящая пустота, которая вдруг начала вибрировать, как перегруженный динамик.

— Ты, — сказал он тихо, почти мирно. — Завали ебало. Сейчас же.

Миюки застыла. Секунду назад она была героиней, а теперь просто замерла, как кролик перед фарами.

— Но я…

— Я сказал — завали, — повторил он, повышая голос. И в этом голосе больше не было миролюбия. Только выжженная глухота, которая рвалась наружу. — Ты следишь за мной. Ты шастаешь по моим концертам. Ты думаешь, я не знаю?

Он шагнул к ней. Она отступила. Но он продолжал давить — не телом, а голосом, который срывался на хрип, как на сцене, когда связки уже не держат, но он всё равно кричит.

— Ты такая же, как он. Вы оба. Только он хотя бы молчит, когда ему нечего сказать.

Она открыла рот, но он не дал ей вставить ни слова. Он вдруг понял, что сжимает зажигалку в кармане так сильно, что ребристый корпус впивается в ладонь до боли. И эта боль была единственным, что он чувствовал сейчас реальным.

— Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Ты меня бесишь. Иди домой. Играй в спасительницу где-нибудь в другом месте. Если ещё раз увижу — звоню в полицию. Нахуй. Иди.

Миюки постояла секунду. Её лицо дрогнуло, но она не сказала ни слова. Развернулась и почти побежала в темноту, оставляя за собой запах дешёвых духов и страха.

Масару выдохнул. Провёл рукой по лицу, провёл пальцами по вискам, пытаясь стереть пульсирующее давление. Он поднёс зажигалку к сигарете — но пальцы дрожали так, что он не мог щёлкнуть, он уже забыл об IQOS, ему нужно было что-то по тяжелее.

— Твою мать, — прошептал он себе под нос.

И в этот момент услышал сзади шаги.

— Ого, — раздался голос Казуки. — Это что сейчас было?

Масару не обернулся. Просто сжал пальцы в кулак, так и не закурив.

— Дай мне минуту. Пожалуйста.

Казуки подошёл ближе, остановился рядом. Заглянул в лицо, прищурился, но ничего не спросил. Просто ждал.

— Масару… ты выглядишь херово, — сказал он наконец.

— Я выгляжу, блять, как чувствую себя, — хрипло ответил тот. И в этом голосе не было ни злости, ни усталости. Только пустота. — Пошли в машину. Просто пошли. Я больше не могу тут находиться.

Казуки помолчал секунду, потом коротко кивнул. Он ничего не сказал. Просто положил руку ему на плечо, сжал — не сильно, но ощутимо — и повёл к выходу. И Масару позволил вести себя. Потому что внутри больше не осталось ни сил, ни слов, ни желания сопротивляться.

Глава III

На дне Байкала

Тору в тот вечер уже покинул здание. Он шёл по ночным улицам, но ментально находился не здесь. Он был глубоко под водой. В своём собственном, чёрном и ледяном Байкале.

Он поднял руки и посмотрел на них. В голове всё ещё звучал голос Масару — тот самый переход от скрима к чистому вокалу, когда кажется, что воздух разрывается от напряжения, а потом вдруг становится тихо и звонко. Тору не мог сам произнести ни одной ноты, но он мог сыграть это. И когда он играл, ему казалось, что он на мгновение становится тем, кем хочет быть — кем-то, кто способен выдыхать боль, а не задыхаться в ней.

Белый костюм слабо светился в свете уличных фонарей, платиновые волосы трепал ночной ветер. Тору дышал глубоко и размеренно, пытаясь усмирить бьющееся под рёбрами сердце. Он прекрасно осознавал, что болен. Он знал, что его одержимость, эта пугающая, тёмная влюблённость и нездоровая зависимость от чужого голоса — это ненормально. Это патология.

Но он уже не мог отличить себя от этой боли. Она стала его кожей, его воздухом, его единственным способом чувствовать. Без неё он был пустым сосудом — беззвучным, бесплотным, почти мёртвым. И хуже всего было то, что он это понимал — и всё равно не хотел исцеляться.

Ему нравилось это чувство. Как нравится наркоману игла, которая жжёт, но дарит иллюзию тепла. Как нравится утопающему последний глоток воздуха перед тем, как уйти на дно.

Ему нравилось наблюдать из тени, как Масару сотворяет музыку из хаоса. Как он, срывая связки и обливаясь потом, страстно записывает вокал. Как он отдаёт себя толпе на лайвах, сгорая дотла. Звонкий, хриплый, ласкающий слух голос вокалиста передавал такие эмоции, которые Тору, запертый в своей ледяной скорлупе, сам испытать не мог. Тексты TORNADO были единственным, что заставляло сердце Тору биться, — они были его камертоном в мире фальши.

Он окончательно потерялся в этом глубоком озере чужой души. Но этот холод не убивал его. Наоборот. Эта тёмная, безответная и пугающая любовь была единственным, что заставляет его дышать. Единственным, что заставляло его играть. Единственным, что заставляет его жить.

И он знал, что если этот голос однажды замолкнет — он не сможет существовать. Не потому, что не захочет, а потому, что внутри не останется ничего, что могло бы дышать вместо него. Он уже давно перестал быть собой. Он стал эхом чужой музыки. И это эхо хотело звучать вечно — даже если цена была его собственная тьма.