Волчья вдова

Настя не помнила, как покинула ангар. Её трясло. Не от холода, а от избытка чувств. Это было предательство — по отношению к её людям, к памяти отца, ко всему, за что она боролась. Она должна была забыть это, как страшный сон, вычеркнуть из памяти. Но его запах все ещё преследовал её. Вкус его губ — настойчивый, требовательный — остался на языке.

Дома, в своей квартире, она долго стояла под горячим душем, надеясь смыть с себя это наваждение. Но вода, стекая по телу, лишь будила воспоминания о его прикосновениях. Она закрыла глаза, и перед ней встало его лицо, его глаза в нескольких сантиметрах от неё. С тихим стоном, который был смесью злости и возбуждения, она прижалась лбом к прохладному кафелю. Война только что вышла на совершенно новый уровень.

Арсений тем временем не находил себе места. Он сорвал злость в спортзале, избивая грушу до крови на костяшках, но это не помогло. Её образ стоял у него перед глазами. Эта дикая кошка, которая ответила на его поцелуй с такой же яростной страстью. Он знал, что это будет самая опасная игра в его жизни.

Прошла неделя. Напряжение между бандами спало, что удивило всех. Никаких стычек, никаких провокаций. Тишина пугала больше, чем война. Арсений и Настя избегали публичных контактов, но между ними уже была протянута невидимая, раскаленная нить.

Он сделал первый ход. На её телефон (номер он раздобыл без труда) пришло сообщение с неизвестного номера: «Старый променад. Заброшенный кинотеатр. Завтра, 10 вечера. Фильм будет интересный. А.»

Она знала, что это глупо. Это ловушка. Но любопытство, смешанное с тем новым, щекотливым чувством, которое она отказывалась называть своим именем, гнало её вперед. И снова она оделась, чтобы убивать. Обтягивающие кожаные брюки, черный топ, высокая шпилька. Она не собиралась показывать слабость.

Кинотеатр был старой руиной с пыльным бархатом кресел и огромным, чудом уцелевшим экраном. Арсений ждал её в центре зала, сидя на одном из кресел. В руках он держал бутылку шампанского и два бокала. Выглядел он сногсшибательно в черной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими сильные, татуированные руки.

— Решил, что на войне должен быть театр? — усмехнулась она, подходя по хрустящему под ногами мусору. Её сердце бешено колотилось.

— Решил, что хочу увидеть тебя снова, — просто ответил он, глядя ей прямо в глаза. Никаких игр. Только правда. Эта прямота обезоруживала. — И на нормальной территории. Не на поле боя.

— Нейтральная полоса, — напомнила она, принимая бокал. Их пальцы соприкоснулись, и искра пробежала между ними.

— Пусть будет так, — он улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой. Не хищной, а чуть грустной и очень усталой. — Ты знаешь, я ведь устал, Настя.

Это было первое «Настя», а не «Морозова», и от этого у неё что-то дрогнуло внутри.

— Я тоже устала, Арсений, — призналась она, впервые назвав его по имени. Вино ударило в голову, но хмель был ни при чем. Опьяняла сама ситуация, его близость, его запах, который она так отчетливо запомнила.

Они проговорили в том старом кинотеатре несколько часов. Сначала скованно, о делах, о разделе территорий. Но постепенно разговор перешел на детство, на мечты, на то, как они оказались по разные стороны баррикад. Он рассказал, как его отец пил и бил мать, пока он, тринадцатилетний пацан, не взял в руки биту. Она, глядя на экран, где когда-то показывали фильмы о любви, рассказала, как её отца застрелили прямо у неё на глазах, и как ей в 17 лет пришлось стать главой стаи, чтобы выжить.

Они увидели друг в друге не символы вражды, а живых, израненных людей. За показной жестокостью скрывалась боль. За ледяным спокойствием — страсть.

Неделя спустя он повез её за город, на свое тайное место — заброшенную обсерваторию на холме. Они пили дешевое вино из горла и смотрели на звезды, укрывшись пледом от ночного холода. Когда метеорит прочертил небо, она, смеясь, повернулась к нему, и их лица снова оказались опасно близко.

Второй поцелуй был совсем другим. Нежным, изучающим, обещающим. Он не спешил, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение. Его рука легла на её затылок, поглаживая, успокаивая. Его губы были мягкими, но настойчивыми, они словно спрашивали разрешения. И она его дала. Она сама приоткрыла губы, впуская его, отвечая на ласку. В этом поцелуе не было боя. В нем было узнавание. Обещание чего-то большего.