«В плену у Фернандеса».

Сознание возвращалось медленно. Первое, что я услышала, был монотонный писк приборов. Я слабо приоткрыла веки. Белый потолок, капельницы... больница. Я повернула голову. Мою ладонь, утыкаясь в неё лбом, крепко сжимал Адам. Его плечи судорожно вздрагивали, а по лицу текли слёзы. Мой властный, жестокий муж... плакал, умоляя меня жить и шепча, что полюбил меня. От этого зрелища у меня внутри всё перевернулось. Я попыталась слабо пошевелить пальцами. Почувствовав это мимолётное движение, Адам резко поднял голову. Его глаза были красными, опухшими от слёз. На секунду в них вспыхнула дикая, сумасшедшая радость.

— Адель... — хрипло выдохнул он, поспешно смахивая следы слёз с лица, хотя скрыть свой разбитый вид перед врачами он уже не мог.

Он мгновенно сорвался с места и бросился к дверям.

— Доктора! Быстрее! Она очнулась!

В палату тут же заскочили лечащие врачи. Они принялись проверять мои зрачки, пульс и давление, тихо переговариваясь между собой. Главврач сразу же связался с Алехандро по телефону, чтобы сообщить, что трагедия миновала и я пришла в себя. Узнав об этой новости от дежурных врачей, в клинику тут же съехались абсолютно все.

Спустя полчаса дверь палаты тихо приоткрылась. Внутрь сдержанно вошли Алехандро и Энрике. Увидев, что я действительно в сознании, они заметно выдохнули. За ними взволнованно вбежали Карлос и его жена Эмма. Эмма тут же осторожно приобняла меня за плечи, тихо плача от облегчения, а Карлос сочувственно кивнул мне, бросив на Адама мрачный, тяжёлый взгляд. Адам лишь угрюмо отвернулся, но устраивать разборки при отце и врачах не стал. Тишину бесцеремонно нарушил стук каблуков. В палату вошла Изабелла. Наша свекровь, как всегда, выглядела безупречно, но её лицо выражало лишь крайнее презрение и брезгливость. Она подошла к кровати, скрестила руки на груди и громко, не стесняясь присутствующих, выдала:

— Ты решила себя убить?! Ты что, совсем с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, какую грязь теперь будут писать в прессе? Ты хочешь нас опозорить на всю Испанию своими дешёвыми фокусами?! Тварь...

— Хватит! — неожиданно рявкнул Адам, делая шаг вперёд.

Его властный голос заставил всех в палате замереть. Он со всей злостью посмотрел на собственную мать, закрывая меня своей широкой спиной.

— Довольно! Выйди отсюда.

Изабелла оцепенела. Она замолчала и очень странно, дико посмотрела на Адама. Она впервые в жизни видела, чтобы её младший сын с такой яростью защищал свою «ненужную» русскую жену. Я смотрела на эту картину сквозь пелену слёз. Мой побег из жизни не удался, но правила игры в этом аду явно начали меняться...

Спустя четыре дня меня наконец выписали из больницы. Но перед самым выходом из палаты, когда врачи заканчивали заполнять мои документы, в палату зашёл Алехандро. Он выглядел уставшим, но его взгляд оставался прежним — властным и проницательным. Внутри меня всё сжалось от одной мысли о маме и папе.

— Сеньор Алехандро... — тихо, хриплым от слабости голосом позвала я свёкра, переводя взгляд на свои плотно забинтованные запястья.

— Мои родители... Они ведь наверняка звонили в эти дни? Они знают, что произошло? Они, должно быть, сходят с ума от переживаний...

Алехандро остановился у края моей кровати и мягко, успокаивающе покачал головой. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул.

— Нет, Адель, они ничего не знают, — глубоким, ровным тоном ответил глава семейства Фернандес.

— Тебе не о чем переживать. Как только ты попала в больницу, я лично связался с твоим отцом. Я сказал ему, что вы с Адамом спонтанно решили поехать отдохнуть за город, глубоко в лес вместе с компанией друзей. Предупредил, что в той глуши совершенно нет мобильной связи, поэтому вы будете недоступны несколько дней. Они абсолютно спокойны и уверены, что ты проводишь время со своим мужем.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как с моих плеч спадает огромная, давящая гора. Очередная ложь, но на этот раз — спасительная. Алехандро Фернандес умел держать всё под своим жёстким контролем, защищая репутацию семьи и покой моих близких.

Дорога до особняка после этого разговора прошла в непривычном, оглушительном молчании, но это была другая тишина — не та удушающая, что раньше...

Дома всё изменилось. Властный и жестокий Фернандес, который ещё недавно ломал меня, теперь превратился в мою самую преданную сиделку. Из-за глубоких швов на запястьях мои руки были плотно забинтованы, и я не могла сделать самостоятельно даже элементарных вещей. Адам взял всё на себя. Он сам, своими руками, бережно кормил меня с ложечки, помогал переодеваться в свободную одежду и аккуратно поил водой, не произнося лишних слов, но угадывая каждое моё желание. Я по-прежнему молчала, не в силах забыть пережитый кошмар, но его робкая, молчаливая забота заставляла моё измученное сердце понемногу оттаивать.

Прошла неделя этого хрупкого, спокойного уединения. Адриана в доме больше не появлялась. Я наивно думала, что Адам окончательно вычеркнул её из нашей жизни после больницы, но на восьмой день идиллия с треском рухнула.

Ближе к вечеру, когда Адам помогал мне устроиться на диване в гостиной, входная дверь особняка бесцеремонно распахнулась. В дом наглым, хозяйским шагом вошла Адриана. Увидев меня с забинтованными руками, она издевательски хмыкнула и, проигнорировав меня, сразу направилась к Адаму.

— Котик, ну сколько можно играть в эту благотворительность? — слащаво спросила она, пытаясь закинуть руки ему на плечи.

— Хватит нянчиться с этой сумасшедшей. Она просто привлечь твоё внимание хотела! Поехали в клуб, парни нас заждались. Хватит тратить время на эту серую мышь...

— Убери свои руки, — леденящим, смертоносным шёпотом отрезал Адам.

Он резко, без малейшей жалости скинул её ладони со своих плеч и сделал широкий шаг вперёд, полностью закрывая меня своей спиной от её брезгливого взгляда. Желваки на его бледном лице заходили ходуном, а в стеклянных глазах вспыхнула такая бешеная, властная ярость, что Адриана инстинктивно отшатнулась на шаг назад.

— Адам... ты чего? — испуганно пролепетала она, округлив глаза.

— Я тебе ещё в больнице сказал: пошла вон, — процедил Адам сквозь зубы, и от его глухого, вибрирующего гнева у меня по спине пробежали мурашки.

— Ты не поняла с первого раза? Повторяю для особо тупых: между нами всё кончено. Навсегда. Больше никогда, слышишь, никогда не смей приближаться к моему дому и к моей жене. Если ты ещё раз косо посмотришь в сторону Адель — я уничтожу твою жизнь. А теперь пошла вон отсюда! Растворись в воздухе, пока я за себя не отвечаю!

Лицо Адрианы в секунду исказилось от неописуемого шока, унижения и дикой, удушающей обиды. Она переводила бешеный взгляд с Адама на меня, задыхаясь от злости. Она впервые видела, чтобы Фернандес так жёстко, наотмашь защищал меня и вышвыривал её, свою давнюю фаворитку, как под заборный мусор.

— Ты пожалеешь об этом, Адам! — визгливо выкрикнула она, захлёбываясь слезами злобы.

— Ты приползёшь ко мне, слышишь?! А ты, ничтожество, ещё заплатишь за это!

Она резко развернулась на своих высоких каблуках и с грохотом вылетела из особняка, со всей силы хлопнув дверью. В гостиной снова воцарилась тишина. Адам тяжело, прерывисто дышал, сжимая кулаки до белизны костяшек. На его лице не было ни капли сожаления — только глухая решимость. Он медленно повернулся ко мне, его взгляд мгновенно смягчился, и он тихо, робко опустился на край дивана рядом с моими забинтованными руками...

Он протянул дрожащие пальцы, аккуратно, едва касаясь, накрыл мои ладони и опустил голову, пряча лицо.

— Прости меня, Адель... — хрипло, сорвавшимся голосом прошептал он.

— Прости за всё. За то, что превратил твою жизнь в ад. За то, что ослеп от этой чёртовой ревности и не верил тебе. Я чуть не потерял тебя... Из-за меня ты пошла на это.

Его плечи судорожно вздрагивали. Властный Фернандес сидел передо мной и умолял о прощении, полностью растоптав свою гордость. Но затем он поднял голову. В его заплаканных стеклянных глазах, помимо вины, вдруг вспыхнул прежний, пугающе строгий металл. Он сильнее сжал мои пальцы, заставляя смотреть прямо на него.

— Но больше никогда... слышишь меня, Адель? Никогда в жизни не смей этого делать, — его голос стал твёрдым, в нём зазвучал приказ.

— Не смей даже думать о том, чтобы убить себя. Ты не имеешь права лишать себя жизни. Ты моя. Ты принадлежишь мне, и я не позволю тебе уйти. Если ты ещё раз посмеешь причинить себе вред, я... я сам сойду с ума. Запомни это.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два противоположных чувства. Он просил прощения, ругал меня за попытку суицида, искренне плакал и одновременно заявлял на меня свои сумасшедшие права. Это был всё тот же Адам — властный собственник, но теперь его безумие было замешано на отчаянной, непреклонной любви...