«Глава 21. Сожаление».
Руки дрожали так сильно, что я едва справлялся с тканью. Я рвал зубами махровые полотенца, наматывал их на её порезанные запястья, затягивал узлы изо всех сил, молясь только о том, чтобы остановить этот непрекращающийся поток крови. Подол её лёгкого белого платья полностью пропитался красным. Она была сильно лёгкой, почти невесомой, когда я рывком подхватил её тело на руки и бросился вниз по лестнице. Я не помнил, как долетел до машины, как швырнул папку с контрактом Ортиса на заднее сиденье прямо на окровавленные следы. Спортивный мотор взвыл, шины с визгом резали асфальт. Я гнал по городским улицам на красный, нарушая все правила, одной рукой сжимая руль, а второй судорожно сжимая её холодную, безжизненную ладонь.
— Дыши, Адель... Пожалуйста, дыши, не смей умирать, — хрипел я, захлёбываясь собственной паникой.
Мой властный, жестокий мир, в котором я всегда был хозяином, сейчас рассыпался в пыль на этих крутых поворотах. Ворвавшись в приёмный покой элитной частной клиники, я закричал так, что на уши поднялся весь персонал. Врачи, каталка, белые халаты, шуршание приборов — всё закрутилось перед глазами в безумном, удушающем вихре. Её увезли в реанимацию, а я остался стоять посреди стерильного коридора. Мои руки, рубашка и дорогие брюки были полностью испачканы её кровью. Я опустился на металлический стул, закрыл лицо грязными ладонями и замер, находясь в полной, абсолютной растерянности. Я впервые в жизни не знал, что делать.
В кармане настойчиво и громко зазвонил телефон. Я вздрогнул, на автомате достал трубку. На экране светилось: «Отец». Я с трудом нажал на кнопку ответа и поднёс аппарат к уху. Голос пропал, в горле застрял тяжёлый ком.
— Адам! Где чёрт тебя дери носит?! — леденящий, яростный голос Алехандро Фернандеса буквально ударил по барабанным перепонкам.
— Десять часов! Ортис уже в моём кабинете, где документы по поставкам?! Ты сорвал мне подписание?!
— Отец... я в больнице, — едва слышно, глухим полушёпотом выдавил я.
На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая пауза. Гнев отца мгновенно сменился суровой, давящей тревогой.
— Что случилось? С тобой? С Адель? — властно потребовал он ответа.
— Адам, не молчи! Что произошло?!
Я открывал рот, но не мог вымолвить ни слова. Я не мог сказать отцу, что его невестка лежит в реанимации из-за того, что я превратил её жизнь в кошмар. Я не мог признаться, что ослеп от ревности и сам довёл её до того, что она перерезала себе вены в нашем доме. Я просто молчал, тяжело и прерывисто дыша в трубку.
Поняв, что добиваться от меня объяснений сейчас бесполезно, отец жёстко отрезал:
— В какой вы больнице? Живо называй адрес.
Я на автомате продиктовал название клиники. Отец без лишних слов сбросил вызов. Не прошло и двадцати минут, как в конце коридора послышались стремительные, тяжёлые шаги. В приёмный покой уверенной, хозяйской походкой вошёл отец. Его лицо было бледным и суровым. Даже не взглянув на мой окровавленный вид, он сразу направился к кабинету главного врача, который как раз вышел из дверей реанимации. Я остался сидеть на стуле, краем уха слушая их приглушённый разговор. Доктор что-то тихо объяснял, листая медицинскую карту, и с каждым его словом плечи моего отца становились всё более напряжёнными. Когда врач произнёс слова «глубокие резаные раны», «попытка самоубийства» и «огромная потеря крови», Алехандро медленно повернулся в мою сторону.
Его суровый, пронзительный взгляд буквально пригвоздил меня к месту. Глава семейства подошёл ко мне вплотную. На его лице не было жалости — только глубокое разочарование и леденящая ярость.
— Это ты довёл её, — тихо, но с сокрушительной, веской силой произнёс Алехандро, глядя на мои окровавленные руки.
— Ты уничтожил девчонку, Адам.
Её родители доверили её тебе, а ты повёл себя как безумное, дикое животное.
Я впервые в жизни не нашёл, что ответить отцу. Моё властное эго было полностью растоптано. Я просто сидел, уставившись в белый больничный пол, и молчал, слушая писк приборов за закрытой дверью реанимации, где врачи прямо сейчас боролись за жизнь моей Адель...
Отец брезгливо отвернулся от меня, словно ему было тошно даже смотреть на собственного сына. Он вытащил из кармана пиджака дорогие часы, взглянул на время и ледяным, непреклонным тоном произнёс:
— Ты не мужчина, Адам. Ты безответственный мальчишка, который едва не угробил человека. Молись, чтобы Адель выжила. Если она умрёт — я сам сгною тебя в тюрьме.
Отец развернулся и быстрыми, чеканными шагами направился к выходу из клиники. Мне было абсолютно плевать на бизнес, на миллиардный контракт и на гнев Алехандро. Мой властный мир, где я всегда привык побеждать, сейчас сузился до размеров одной стерильной палаты. Спустя час двери реанимации наконец распахнулись. Из них уставший врач выкатил каталку, на которой лежала Адель. На её запястьях белели тугие, плотные повязки, лицо оставалось белым как мел, а к венам тянулись бесчисленные трубки от капельниц и медицинских приборов.
— Она впала в кому, — тихо произнёс доктор, переводя на меня сочувственный взгляд.
— Организм перенёс слишком сильный шок и огромную потерю крови. Мы сделали всё, что могли, молодой человек. Теперь всё зависит только от её собственного желания жить.
Прошло три дня. Три бесконечных, удушающих дня, которые я провёл в этой больничной палате, ни на секунду не отходя от её кровати. Я запретил охране впускать сюда кого-либо. Я не спал, почти не ел, лишь сидел на неудобном стуле, намертво сжав её холодную, тонкую ладонь в своих руках.В палате царил полумрак, нарушаемый лишь мерным, монотонным писком прибора, отсчитывающего удары её слабого сердца. Глядя на её бледное, безжизненное лицо, на хрупкие плечи в больничной сорочке, я впервые в жизни чувствовал себя абсолютно ничтожным. Моя власть над ней, моя жестокость и эгоизм — всё это оказалось дешёвым пшиком перед лицом смерти. Я вспомнил, как избивал её. Вспомнил её утренние крики на кухне с ножом у горла и её слова: «Я ненавижу тебя, Фернандес».
Она предпочла умереть, перерезать себе вены, лишь бы больше никогда не видеть меня, лишь бы не терпеть моё присутствие рядом. Я сам, своими собственными руками довёл её до этого края. Горячая, обжигающая слеза скатилась по моей щеке и упала прямо на её неподвижные пальцы. Мои плечи судорожно вздрогнули. Я уткнулся лбом в край её матраса, крепко сжимая её руку, и впервые в своей жизни разрыдался. Я плакал навзрыд, глухо и беспомощно, захлёбываясь от удушающего, рвущего грудь чувства вины.
— Адель... Пожалуйста, прости меня, — хрипло, умирая от боли, шептал я в темноту палаты, и мои слёзы без остановки текли по её простыням.
— Проснись, слышишь? Не оставляй меня одного. Я клянусь, я всё изменю... Только открой глаза. Пожалуйста, открой глаза...
Я был готов отдать всё — свои деньги, статус, компанию отца, собственную жизнь — лишь бы этот чёртов прибор не переставал пищать, и её грудь сделала хотя бы один самостоятельный вдох...
Знаешь, я ведь окончательно понял это только у бассейна. Когда я вытащил тебя со дна, когда спасал и молился, чтобы ты задышала... Именно в ту секунду, когда я едва не потерял тебя, я осознал, что безумно, до сумасшествия влюбился в тебя. Я полюбил тебя тогда, Адель. Слышишь? Пожалуйста, открой глаза...
За эти дни ко мне в больницу дважды пыталась прорваться Адриана. Она бесцеремонно заходила в коридор, цокая каблуками, и с недоумением смотрела на мой уставившийся вид.
— Адам, ты в своём уме? — с брезгливой усмешкой говорила она, пытаясь обнять меня за плечи.
— Из-за чего ты тут дежуришь? Разве тебе не наплевать на неё? Это же просто ничтожество, пускай подыхает! Поехали развлечёмся.
— Пошла вон отсюда, — леденящим, бешеным шёпотом отрезал я, грубо сбрасывая её руки.
— Выйди вон и чтобы я тебя здесь больше не видел. Живо.
Она уходила, злая и оскорблённая, а я возвращался к Адель.