Ледяное небо

Март 1943 года

Она не знала, что о нем думать.

Капитан Бесстужев был… правильным. Слишком правильным. Он никогда не повышал голос, никогда не срывался на крик, никогда не позволял себе лишнего слова. Он отдавал приказы четко, сухо, без пояснений. Он летал как машина — безупречно, без единой ошибки. Он не улыбался. Не шутил. Не говорил о личном.

Он был точной копией её самой.

Мария ненавидела это. И не могла объяснить почему.

— Иванова, ты опять его разглядываешь, — Катя Смирнова ткнула её локтем в бок. — Нравится?

— Что? — Мария резко обернулась. — С ума сошла?

— А чего тогда смотришь?

— Я не смотрю. Я анализирую.

Катя фыркнула. Она была младше Марии на два года, рыжая, веснушчатая, неугомонная — полная противоположность своей командирской. Они познакомились в Энгельсе, когда только формировали полк, и с тех пор Катя стала единственным человеком, которому Мария позволяла хоть немного приблизиться к своему льду.

— Анализируешь она, — передразнила Катя. — Маш, ну посмотри на него нормально. Он же красавчик! Высокий, плечистый, глаза такие… серьезные. И этот голос…

— Катя.

— Что «Катя»? Я просто говорю. Между прочим, он не женат. Я узнавала.

Мария вздохнула. Катя всегда узнавала. У неё был талант — добывать информацию, которая никому не нужна.

— Мне все равно, — сказала Мария. — Женат, не женат… Какая разница? Война идет. Люди гибнут. И вообще, он наш командир.

— Ой, да ладно тебе. Командир, не командир… Ты же видишь, как он на тебя смотрит.

— Как?

— Да так же, как ты на него. Словно вы оба друг друга изучаете.

Мария не ответила. Потому что Катя была права.

Капитан Бесстужев смотрел на неё. В те редкие моменты, когда они оказывались рядом — на построении, в штабе, перед вылетом. Он смотрел, но ничего не говорил. И в его взгляде было что-то такое… знакомое. Та же пустота. Тот же лёд.

Но иногда, совсем на мгновение, Марии казалось, что под этим льдом что-то есть. Что-то живое.

Она отгоняла эти мысли. Потому что думать о командире — глупо. Потому что война. Потому что Миша.

Миша.

Она закрыла глаза и мысленно произнесла его имя. И сразу же стало легче — лёд встал на место, сердце замерло, эмоции отключились.

Она должна была помнить. Она должна была мстить. Она не имела права чувствовать что-то к другому.

«Прости меня, Миша», — прошептала она.

Никто не услышал.

Она вышла из землянки, чтобы проветриться, и направилась к стоянке самолетов. Вечерний воздух был сырым, пахло мазутом и прелой землей. Мария остановилась у крыла своего Як-1, провела рукой по холодному металлу. Машина молчала, но она чувствовала её дыхание — тихое, ожидающее.

Сзади раздались шаги. Она не обернулась — знала, кто это.

— Старший лейтенант, — голос Кирилла прозвучал ровно, без интонаций. — Вы всегда разговариваете с самолётами?

Мария медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах, руки в карманах летной куртки, взгляд прикован к ней. В сумерках его лицо казалось вырезанным из камня.

— Иногда, — ответила она. — Они лучше слушают, чем люди.

— Сочувствую.

— Чему?

— Что вам приходится разговаривать с железом.

Она усмехнулась — сухо, без тепла.

— Железо не предаёт, товарищ капитан. Железо не умирает. Ну, если только его не собьют.

Кирилл сделал шаг ближе. В темноте его глаза казались почти чёрными.

— А люди предают?

— Все, — сказала Мария. — Или умирают. И то, и другое — одинаково больно.

Повисла тишина. Ветер шевелил короткие волосы Марии, и она вдруг почувствовала, как он смотрит на них — на пряди, выбившиеся из-под пилотки.

— Вы летаете лучше многих мужчин, — сказал Кирилл неожиданно. — Я видел ваши вылеты. Техника, реакция, чутьё… Вы — прирожденный истребитель.

— Спасибо, — ответила она холодно. — Но я не ищу похвалы.

— Я и не хвалю. Констатирую факт.

— Тогда зачем вы здесь? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Вы не из тех, кто тратит время на пустые разговоры.

Он выдержал паузу, словно взвешивая слова.

— Я хочу понять, что заставляет девушку из хорошей семьи, с образованием, с будущим — идти на фронт, лезть в самое пекло, рисковать жизнью каждый день. У вас есть родители, брат, дом в Москве. Почему вы здесь?

Мария замерла. Вопрос ударил больнее, чем она ожидала. Но она не собиралась открываться первому встречному, даже капитану.

— Это мой долг, — сказала она коротко.

— Чей долг? Отца-генерала? — он не повышал голоса, но каждое слово било точно в цель. — Я знаю, кто вы, старший лейтенант. Я видел ваше личное дело. Иванова Мария Александровна, дочь генерал-полковника Иванова. Вы могли бы сидеть в штабе, писать бумаги, ждать конца войны. Зачем вы здесь?

Мария стиснула зубы. Она чувствовала, как внутри закипает злость — на него, на себя, на эту войну.

— А вы, капитан? — ответила она вопросом на вопрос. — Вы тоже могли бы сидеть в тылу. У вас два ранения, контузия, боевые награды. Вас бы списали с полным основанием. Почему вы здесь?

Он усмехнулся — впервые Мария видела его улыбку. Кривую, горькую, но всего на секунду.

— Потому что я не умею ничего другого, — сказал он. — Только летать и убивать. Это мой дом, это небо. И я буду в нём, пока не сдохну.

— Вот и я так же, — ответила Мария. — У меня тоже нет другого дома.

Они стояли друг напротив друга, разделённые всего метром, но между ними была целая пропасть — из боли, потерь, невысказанных слов. Кирилл смотрел на неё, и в его взгляде вдруг промелькнуло что-то человеческое, но он тут же погасил его.

— Вы кого-то потеряли, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Я вижу это по вашим глазам. Такие глаза бывают только у тех, кто хоронил близких.

Мария вздрогнула. Ей захотелось отвернуться, убежать, снова заморозить всё внутри. Но она заставила себя смотреть на него спокойно.

— Все кого-то теряют, товарищ капитан, — ответила она. — Война.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже.

И в этом коротком слове «тоже» было столько боли, что Мария на мгновение забыла, как дышать. Он не сказал, кого потерял. Не рассказал историю. Просто признал, что они оба несут груз, который не сбросить.

— Мы слишком похожи, — сказал Кирилл после долгой паузы. — И это пугает.

— Пугает, — согласилась Мария.

Он шагнул к ней — совсем близко. Теперь разделяло всего несколько сантиметров. Мария чувствовала запах мазута и табака, исходящий от его куртки. И тепло — впервые за долгое время она ощутила живое тепло, исходящее от другого человека.

— Возвращайтесь живой, старший лейтенант, — сказал он тихо. — Это приказ.

Она посмотрела в его глаза. В них больше не было льда, но и тепла тоже не было — только тревога, смешанная с уважением.

— Есть, товарищ капитан, — ответила она.

Он развернулся и ушёл в темноту, оставляя её одну у самолёта. Мария стояла неподвижно, прижимая руки к груди, и чувствовала, как внутри неё, в самом центре ледяного сердца, появляется крошечная трещина. Не прорыв, не обвал, а тонкая, почти незаметная трещинка.

Она не знала, что это — начало конца её защиты или просто иллюзия. Но она знала одно: с этой минуты она не сможет смотреть на капитана Бесстужева как раньше.

И это было страшнее любого воздушного боя.