Имириалис.Перерождение.

Я проснулась раньше него.

Или думала, что раньше.

Первое, что почувствовала — тепло. Не то привычное, одеяльное, которое просто есть и не замечаешь. Другое — плотное, живое, будто кто-то намеренно укутал меня в него. Я не сразу поняла, что это.

Это Эйнар.

Я лежала, прижатая к его боку — плотно, как будто так и должно быть, как будто моё тело само нашло это место ночью и решило никуда не уходить. Его рука обнимала меня. Он дышал ровно. Глаза закрыты.

Я не шевелилась.

Надо было встать. Умыться. Вспомнить, что я нормальный, разумный человек с планами на день. Я это всё понимала.

Но не вставала. Не могла

Ещё немного, сказала я себе. Просто ещё немного.

Я смотрела на его лицо. Это была редкость — видеть его вот так, без той привычной лёгкой настороженности, которая у него всегда есть, даже когда он молчит и улыбается. Сейчас её не было. Тёмные волосы упали на лоб. Линия скулы, нос, чуть приоткрытые губы. Спокойный. Просто — спокойный.

Я смотрела дольше, чем следовало.

А потом рука потянулась сама. Я провела пальцем по переносице — едва касаясь, осторожно, как будто он мог проснуться от одного прикосновения. По скуле. Вдоль линии челюсти.

Я хотела убрать руку.

Он поймал её раньше, чем я успела отдёрнуть.

Я не успела даже вдохнуть — в следующую секунду лежала на спине, а он был надо мной. Руки по обе стороны от моей головы. Колени зажали меня с боков. Он навис — близко, слишком близко — и смотрел.

Глаза светились.

Не золотом — зелёным. Ярким, почти ненатуральным, с вертикальным зрачком. Я никогда не видела у него такого. Не могла отвести взгляд.

Халат съехал с плеча. Я дёрнулась было поправить.

— Не двигайся. — Голос хриплый, низкий, будто он и правда только что проснулся. — Лис. Мне сейчас тяжело контролировать. Дракон хочет забрать управление.

Последние слова дались ему с явным усилием.

Я лежала неподвижно. Смотрела на него.

Он медленно — очень медленно — наклонился к моей шее. Остановился в паре сантиметров.

— Можно?

— Что? — я не поняла.

— Понюхаю шею. — Пауза. — Она вкусно пахнет.

Я обдумала это секунду. Потом кивнула — слегка, почти незаметно.

Его дыхание было горячим. Щекотным. Я держалась — одну секунду, две, три — а потом не выдержала и засмеялась. Он отстранился, посмотрел на меня. И вместо того чтобы остановиться — начал щекотать уже намеренно, пальцы нашли бока, и я уже не могла ни вырваться, ни остановиться, хохотала до слёз, до перехваченного дыхания, пока он не сжалился.

Тишина.

А потом я услышала его смех. Тихий. Настоящий.

Я замерла.

Запомни этот звук. Подумала я.

— Мне нужно на уроки, — сказала я, отдышавшись.

— У тебя больничный. — Он смотрел на меня сверху, совершенно невозмутимо, будто не он только что щекотал меня до слёз. — Ещё минимум неделю. Куда ты собираешься с истощением.

— Но чем мне заниматься целую неделю?

— Пойдём в город. Если чувствуешь себя хорошо. Прогуляемся. Ты покушаешь.

Я подумала. И ответила.

— Хорошо.

— Тогда собирайся. — Он поднялся с лёгкостью, поправил рубашку. — Зайду через час.

Вышел как-то странно. Скованно, будто что-то мешало идти нормально. Я проводила его взглядом. Решила не думать об этом.

Когда дверь закрылась, я упала обратно на кровать и уставилась в потолок.

Лежала. Думала.

Кто мог меня отравить? Зачем? С мачехой и её злыми языками я разобралась ещё когда появилась в свете — тихо, без скандала, «по-хорошему». Новых врагов, кажется, не нажила. Кажется.

В горле стало холодно от этой мысли.

Кто-то же это сделал.

Я полежала ещё минуту — просто признавая, что мне страшно. Страшно есть. Страшно пить. Это отвратительное, беспомощное чувство, и я его ненавидела. Потом встала. Похлопала себя по лицу.

Умылась. Чуть накрасилась — не много, просто чтобы выглядеть как человек, а не как то, что неделю пролежало в лечебнице. Натянула вязаные колготки, длинную юбку, кофту — в комнате было холодно, значит, на улице хуже. Ботинки на платформе: после дождей грязь непролазная. Волосы оставила распущенными — не было сил возиться.

Открыла ежедневник.

Писала методично. Тот день — по минутам, насколько помнила. Что ела. Где была. Кто проходил мимо. Ничего не выплывало. Никакого зацепления, никакой детали, за которую можно было бы потянуть. Просто обычный день.

В дверь постучали.

— Войди.

Эйнар вошёл. Оглядел комнату, меня — быстро, привычно, как проверяют, всё ли на месте.

— Готова?

Я закрыла ежедневник и взяла сумку.

Он хотел вызвать повозку. Я отказалась — хотелось идти, двигаться, дышать свежим воздухом. Он не стал спорить.

Мы ходили по лавкам. Говорили — о том, чем жили последние дни, перебрасывались репликами без особой цели. Мне нравилось вот так — без повода говорить, просто быть рядом. Я почти забыла, что недавно была без сознания и извергала из себя кровь и рвоту.

Потом я спросила про Ису.

Эйнар чуть замешкался. Секунда — совсем маленькая, незаметная почти.

Но я заметила.

Врет, подумала я без злости. Ну ничего. Иса долго не выдержит. Она никогда не умела врать дольше трёх дней.

К вечеру мы зашли в ресторан. Эйнар заказал — много, всё мясное, плотное, горячее. Официант уставился на количество тарелок. Я бы тоже уставилась, но уже привыкла. Эйнар ест много, особенно мясных блюд.

Смотрела на еду.

И почувствовала, как в горле встаёт ком.

А вдруг.

Глупо. Я это понимала — глупо, паранойя, здесь людный ресторан и Эйнар рядом. Но страх не спрашивает, глупо ил
и нет. Просто — стоит поперёк горла и не пускает.

— Что-то не так? — Эйнар смотрел на меня.

Я помолчала секунду. Потом сказала — не стала прятать, незачем.

Он выслушал. Не перебивал, не делал того особенного лица, которое делают, когда считают тебя тревожной, сложной. Просто выслушал.

Потом взял кусок моего стейка и откусил.

— Был бы яд — я бы почуял. — Сказал просто, без лишнего. — Кушай. Хочешь — попробую всё. Откушу каждый кусок.

И попробовал. Каждое блюдо. Спокойно, по очереди, будто это было самым обычным делом на свете.

Что-то внутри медленно отпустило.

Я начала есть. Сначала осторожно, потом нормально, потом уже просто потому что было вкусно и я, оказывается, была голодна. В какой-то момент заметила, что Эйнар нарезает мне мясо сам — тихо, без спешки, просто делает. Перекладывает в тарелку. Подвигает поближе. Я не сразу заметила.

На второй тарелке почувствовала тяжесть. На третьей поняла — всё, предел.

— Больше не могу, — сказала я твёрдо.

Он посмотрел на тарелку с видом человека, который не согласен, но промолчал.

Обратно шли медленно. Город уже темнел, фонари отражались в лужах, пахло мокрой листвой и где-то — дымом из печной трубы. Мне было хорошо. Просто — хорошо, без оговорок.

У дверей общежития Эйнар остановился.

— Подожди.

Достал из кармана тонкий шнурок с небольшим тёмным камнем. Я не успела спросить — он уже надевал его мне на шею, поправлял, чтобы лежал ровно. Пальцы на секунду задержались у ключицы.

— Если что-то случится — прокуси камень. Я пойму, где ты.

Камень был тёплый. Я коснулась его пальцами.

— Спасибо.

Он кивнул. Ушёл.

Я постояла у закрытой двери, слушая, как затихают его шаги.

Хотелось бы ещё таких дней.

В комнате было тихо — Иса всё ещё не вернулась. Я пошла в ванную, набрала воду, потянулась за своими травами.

Остановилась.

Запах был не тот. Едва уловимо — но не тот. Что-то чужое, тонкое, спрятанное под привычной мятой. Может, паранойя. Может, нет.

Я убрала травы обратно. Залезла в ванну без них.

Перед сном достала мамин дневник.

Она писала тепло, живо, с той интонацией, которую я почти не помнила, но узнавала каждый раз. Как ждала меня. Как сообщила отцу. Что чувствовала, когда поняла, что я буду. Я читала медленно, некоторые строки — дважды.

Где-то на середине страницы глаза начали слипаться.

Я не стала бороться. Провалилась в сонное царство.