Ревность
Первое, что я почувствовала — ломоту. Всё тело, от пяток до затылка, ныло так, будто меня выжали, как мокрую тряпку, и оставили сохнуть на холоде.
Второе — запах лечебного крыла. Травы, чистое бельё, чуть — воск свечей.
Я открыла глаза и уставилась в потолок.
Снова здесь.
Дежавю было таким острым, что стало почти смешно. Почти.
Я осторожно села. Тело жаловалось, но слушалось. Магия — вот это было неприятнее всего — ощущалась как далёкий огонёк за стеклом: есть, откликается, но не идёт в руки. Слабая. Будто её долго не было, и она ещё не вспомнила, что я — это я.
На посту дежурного никого не оказалось. Я огляделась — нашла календарь на стене, подошла.
Восемь дней.
Я стояла и смотрела на дату. Восемь дней. Целых восемь дней меня не было. Расписалась в бланке выписки — рука чуть дрожала, но разборчиво, — и вышла.
Босиком.
Я только в коридоре поняла, что не обулась. Махнула рукой. Трава под ногами была холодная и мокрая — по всему небу тянулись тучи, воздух пах осенью и скорым дождём. Я шла через двор так, чтобы меня не особенно заметили: вдоль живой изгороди, к общежитию. Настроения не было. Хотелось комнату, тишину и чтобы никто не задавал вопросов.
Хотя...
Я подумала об Эйнаре. Он, наверное, уже приехал. Странно было думать об этом — странно и немного стыдно, — но я бы не отказалась, если бы он просто сидел рядом. Как тогда, в лазарете. Молча. Просто — был.
Я увидела его раньше, чем ожидала.
Он стоял у одной из боковых аллей и разговаривал с девушкой. Красивой. Она смеялась, наклонившись чуть вперёд, и что-то говорила — оживлённо, легко, с той свободой, с которой разговаривают с людьми, которые им нравятся.
Эйнар слушал. Иногда отвечал. И улыбнулся.
Я отвела взгляд и пошла дальше.
Ну да. Молодой дракон. В самом расцвете. В его возрасте ищут пару, истинную — это нормально, это правильно, я это знала. Знала давно. Просто — кольнуло. Где-то между рёбрами, там, где обычно ничего не должно быть.
Я дошла до комнаты.
Всё было так, как я оставила. Почти. Только моя обувь и вещи лежали аккуратно сложенные на кровати. Кто-то убрал. Половина Исы выглядела нетронутой — она ещё не вернулась. Хорошо. Не хотелось чтобы она волновалась.
Я разделась, набрала ванну и бросила туда травяной отвар собственного приготовления — мята, чуть валерианы, ещё что-то еловое. Запах сразу осел в воздухе, тихий и свой. Горячая вода приняла меня, как будто давно ждала. Я вытянулась, закрыла глаза.
И, кажется, снова уснула.
Проснулась от холода.
Вода давно остыла. Я поёжилась, открыла глаза — и встретила взгляд.
Два золотистых огня в темноте дверного проёма. Эйнар стоял на пороге ванной и смотрел на меня. Молча. Дверь была открыта — он открыл её сам, или она не была заперта, я уже не помнила. Лицо его тонуло в тени, но глаза светились — тихо, неподвижно, как угли под пеплом.
Он злился. Это было понятно без слов.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня.
— Почему ты здесь?, — сказала я наконец.
Он не ответил.
— Эйнар, — сказала я, — я голая. Можешь выйти.
Он молчал. Но отступил от двери — медленно, не отводя взгляда до последнего.
Я никогда особенно не стеснялась собственного тела. Слишком много жизней, слишком много разных тел — в какой-то момент перестаёшь воспринимать это как что-то важное. Но сейчас, под его взглядом, мне было неуютно. Непривычно. Как будто он смотрел не на тело — на что-то другое, что я не привыкла показывать.
Я накинула халат. Мягкий, тёплый — но комната за эти часы выстыла, и тепло не спасало.
Вышла.
Эйнар стоял у окна. Луна светила прямо на него — на тёмные волосы, на линию плеч, на руки, сжатые чуть сильнее, чем нужно. Я потянулась к выключателю — и остановилась. Его взгляд поймал меня раньше, чем я успела.
— Садись, Лис.
Тело послушалось само. Я села на кровать, подтянула колени к груди, прислонилась спиной к стене. Смотрела на него.
Он смотрел на меня — так, будто пытался прочитать что-то написанное очень мелко и очень глубоко.
Глупо, подумала я. Я сама смотрела на свою душу. Она слишком помятая. Старая. Дряхлая. По ней видно — это последняя жизнь. Даже родовая цепь уже не поможет. Те, кто умеет видеть такие вещи, наверное, понимают это сразу.
— Лис. — Голос у него был тихий. — Почему ты ушла?
— Не люблю лечебницы, — хмыкнула немного обижено я.
— Ты была в тяжёлом состоянии. Должна была остаться.
— Не хочу. Я чувствую себя сносно. У меня есть зелья, выпью — станет легче.
— Лис, — сказал он, — ты такая дура. Невозможная.
Он оказался рядом быстро — очень быстро, я не успела отследить движение. Руки по обе стороны от моей головы, ладони в стену. От него шла волна жара. Ноздри раздувались. Глаза в темноте светились — вытянутые зрачки, золото по краям — и он злился, по-настоящему злился, и почему-то это не пугало.
— Лис, ты не понимаешь?! Когда ты ушла из лечебного крыла — все перепугались. Тебя нигде не было. Я пришёл по запаху в комнату, а ты в ванной лежишь — будто не дышишь. — Он сделал короткий резкий выдох. — Все это время, пока тебя искали. И в прошлый раз, когда ты пропала. Ты хоть понимаешь?!
— Я не задумывалась, — сказала я тихо.
— А о чём ты вообще думаешь?! Ты всегда такая задумчивая, но о других — не думаешь?! Я тебя не понимаю, Лис.
Он замолчал.
И вдруг опустил голову — медленно, тяжело — и прислонился лбом к моему плечу. Просто стоял так. Дышал. Жар от него шёл ровный, глубокий, как от хорошо натопленной печи.
— Прости, — сказала я. — Я просто хотела уйти оттуда. Там было некомфортно. Хотела побыть одна.
— Лис...
Он не договорил.
А я вдруг поняла, что засыпаю. Прямо здесь, прямо так. От него пахло горящими поленьями, смолой, теплом, тем особенным теплом, которое не жжёт, а обволакивает. Как костёр в тихую ночь.
Я не успела даже удивиться.
Просто уснула. Усталость была такая будто я опять работала с утра до ночи.