Снежыне дни
Жар навалился сразу. Тяжёлый, вязкий, будто меня закутали в горячее одеяло и придавили сверху чем-то неподъёмным. Я плыла в этом жару, то выныривая, то проваливаясь обратно. Глаза не открывались — веки словно свинцом налились. Тело чужое, непослушное. Пить. Как хотелось пить. Горло пересохло, губы спеклись, и каждый вдох царапал изнутри.
Я попыталась шевельнуться — не вышло. Слишком тяжело.
Наконец ресницы дрогнули. Свет ударил в глаза — яркий, беспощадный, режущий. Слёзы потекли сами собой. Я зажмурилась, заморгала, привыкая. Белое. Всё вокруг белое. Потолок, стены, простыни. Где я?
Сквозь пелену проступила картина — и я замерла.
Эйнар. Он сидел на стуле рядом с кроватью, но половиной туловища лежал прямо на мне. Его руки обнимали меня поперёк одеяла — крепко, собственнически, будто я могла исчезнуть, стоило ему разжать пальцы. Его лицо было совсем близко. Дыхание — горячее, ровное — щекотало мне щёку.
Я замерла. Он спал. По-настоящему. Тёмные ресницы подрагивали, прядь волос упала на лоб. И он... нюхал меня. Уткнулся носом в изгиб моей шеи и дышал — глубоко, медленно, будто набираясь моего запаха.
Щекотно. И жарко. Слишком жарко.
Я попыталась убрать его руку. Не получилось. Пальцы не слушались — слабые, как у новорождённой. Я попробовала ещё раз. Бесполезно. Только завозилась, и он тут же проснулся.
Его глаза распахнулись. Золотистая каёмка вокруг зрачков полыхнула. Он смотрел на меня — и я не могла понять, что в этом взгляде. Облегчение? Да. Но и злость. Глубокая, дрожащая.
Ну да. Такая заварушка. Я бы тоже злилась.
Но мне всё равно стало грустно. Я не хотела, чтобы он злился. Отвернулась к окну. Там шёл снег. Первый снег. Крупные хлопья падали медленно, торжественно, укрывая парк белым одеялом. Ах да. Я же не купила зимние вещи. Жаль. Ну куплю позже.
Горячие пальцы взяли меня за подбородок. Мягко, но настойчиво. Развернули обратно.
— Ты дура! — голос Эйнара сорвался. Он почти кричал, и в этом крике было столько всего — страх, боль, отчаяние. — Почему ты не позвала на помощь?! Ты должна была бежать! Бежать и ждать меня! Почему ты не...
— Хочу пить, — прошептала я.
Он осёкся. Замер. А потом бережно, как хрустальную, приподнял меня за плечи, поднёс стакан к губам. Вода была прохладной. Она текла в горло, и я чувствовала, как жизнь по капле возвращается в тело. Руки дрожали. Эйнар держал стакан за меня — мои пальцы не слушались.
— Тебе всё равно? — спросил он тихо, когда я напилась.
— Нет, — я облизала губы. — Просто я считаю, что поступила правильно. Пока не дашь отпор — они не отстанут.
— Ну и что? Отстали? — его голос снова зазвенел. — Ты могла бежать и ждать меня. Я бы защитил тебя. Я бы...
— Я не думала, что всё будет так, — призналась я.
Он замолчал. Смотрел на меня долго, тяжело. Потёр лицо ладонью.
— Лис. — Его голос стал глуше. — Никогда так не делай. Я очень волновался. За эти два месяца я будто поседел. — Он сжал мои пальцы. — Никогда тебя не отпущу. Ты ещё и голодала. Я видел. Я знаю. Теперь я буду сам тебя кормить. Ты нужна мне здоровая. Это важно. Для тебя. Для меня. Для всех.
— Не нужно. Я сама могу, — пробормотала я, но он уже взял ложку.
В первый день он кормил меня с ложечки. И поил. Я пыталась отнекиваться, но сил спорить не было. На второй день я ела сама — руки уже слушались. На третий день тело залечили магией, но оно всё ещё болело. От усталости. От перенапряжения. Магический резерв я вычерпала до дна — до той самой искры, что когда-то зажглась в проулке.
Эйнар приходил каждый день. Садился рядом. Не давал мне быть одной. Рассказывал, что случилось дальше. Как он разозлился — по-настоящему, до драконьей ярости. Как побил тех парней. Как Ребекку рассекретили — нашли доказательства, подняли старые дела, прижали к стенке. Её и её мамашу отдали под суд. Тех парней исключили.
Иса и Коули приходили. Иса плакала у моей кровати, просила прощения. Я гладила её по руке и не знала, что сказать. За что прощать-то? Она ни в чём не виновата.
Позже они ушли. Я лежала. Эйнар сидел рядом и читал книгу. Свет от окна падал на его лицо. Я смотрела — и вдруг увидела её. Нить. Тонкую, золотистую, дрожащую. Она тянулась от моего солнечного сплетения прямо к нему. Я заморгала — нить исчезла. Показалось. Конечно, показалось.
Он гладил меня по голове. Медленно, нежно. Я засыпала под этими прикосновениями, и сны были лёгкими. Впервые за долгое время — без криков, без боли.
На четвёртый день меня выписали. Эйнар ждал у дверей лазарета. В руках он держал свёрток.
— Это тебе.
Я развернула. Шубка. Белый мех, мягкий, пушистый, невесомый. И шапка — из ласки, с маленькими ушками.
— Не нужно было, — прошептала я.
— Нужно, — отрезал он. — Надевай.
Я надела. Мех пах им. Драконом. Мускатом и елью.
С того дня он следил за каждым моим приёмом пищи. Завтрак. Обед. Ужин. Я пыталась отнекиваться — Иса подключилась. Они вдвоём усаживали меня за стол и следили, чтобы я съела всё. Особенно мясо. Он подкладывал мне куски и смотрел — пристально, не отводя глаз. Я не ела столько никогда в жизни. Желудок растягивался, тело набирало силы.
Снег шёл и шёл. Я вязала. Свитера, носки, шарфы. Для себя. Для Исы — она попросила. Пальцы двигались привычно, успокаивали. Учёба шла своим чередом. Магия текла легко, послушно — резерв восстановился и стал будто бы больше.
Ректор и Тисса ждали моего решения. Не давили. Просто иногда смотрели — с надеждой, с тихой болью. Пока что мне было тяжело согласиться. Слишком много всего. Слишком резко. Но я решила попробовать. Сходить к бабушке Тиссе. Посмотреть. Может, что-то изменится.
И вот так продолжалась зима. Снежная. Тихая.