Ликование.
Я встала затемно. Как всегда. Но сегодня всё было иначе. Внутри что-то звенело — тихо-тихо, как далёкий колокольчик. Радость? Да. Настоящая. Живая.
Я потянулась к кружке с водой — и вдруг с пальцев сорвались искры. Мелкие, золотистые. Они заплясали в воздухе и погасли, не долетев до пола. Я замерла. Посмотрела на руку. Магия. От радости. Просто переполняла. Я сжала кулак, спрятала пальцы в складках юбки. Тихо, тихо. Не выдать себя. Надо вести себя как обычно. Но губы сами растягивались в улыбку. Я боялась её спугнуть.
В окне ещё даже не серело. Я походила по комнате, размяла плечи. Тело ломило после вчерашнего, но это была приятная усталость. Потому что внутри грела мысль: письмо. Сегодня. Мне казалось — сегодня. Почтальон приходит по четвергам. Вроде сегодня четверг.
Так. Завтрак.
Лив вчера пришла поздно. В стельку. Я сама слышала, как она ввалилась в дверь — хорошо, что я не спала. Её притащил какой-то мужик. Высокий, тёмный. Я не разглядела лица, но взгляд... тяжёлый. Он посмотрел на меня и задержался взглядом — слишком долго. Я захлопнула дверь перед его носом. Лив висела на мне, как мешок с костями, и несла какую-то чушь. Я затащила её на второй уровень кровати, уложила, задёрнула балдахин. Родители на первом, братья на третьем уровне. А я у печи. Мне кровати не досталось. Не посчитали нужным сиротке.
Ладно. Яйца. Помидоры. Овощи, что остались. Хлеб порезала, поджарила над огнём — корочка зазолотилась, запахло так, что даже мой пустой желудок заурчал. Себе — глоток воды и крошечный кусочек хлеба. Всё. Остальное разложила по порциям.
Теперь стирка.
Во дворе солнце уже припекало. Я натёрла мыло в горячую воду. Руки работали сами — привыкли. Крапиву добавила, для запаха. Мыло растворилось. Пошла за вещами. Спустилась, поднялась с горой тряпья. Тяжело. Голова поплыла. Но мысль грела: ещё чуть-чуть. Скоро ты уйдёшь отсюда навсегда. Просто дыши.
Корыто. Доска. Стираю. Тру. Мыльная вода, грязная вода, слить, налить чистую, полоскать. И так три раза. Пять. Пока вода не станет прозрачной. Солнце перевалило за полдень. Я развешала вещи — у каждой квартиры своя верёвка. Дома не сушат, места нет.
Дальше — уборка. Снова натёрла мыло. Пол. Пыль. Слить грязную воду, налить чистую. И всё с колодца.
Пока никого нет — помыться. Я поставила тазик у печи. Нагрела воды. Тазик большой, я маленькая — поместилась с головой. Тело отпустило. Тёплая вода обняла плечи. Я закрыла глаза. Волосы вымыла тем шампунем, что готовила с Тиссой. У меня было немного — я берегла. Но сегодня можно. Икры зажили. Шрамов не осталось. Я провела ладонью по гладкой коже и улыбнулась. Идиотская, счастливая улыбка.
Ладно. Готовка. А потом матрасы.
У нас три комнаты. Зал с печью. Кладовая. Комната с кроватями — три уровня, друг над дружкой, тяжёлые старые балдахины. Там тепло, даже когда печь остывает. Меня туда не положили. Места не нашлось.
Я взяла палку и пошла во двор. Вытряхивать матрасы — каждую неделю. Балдахины — раз в месяц. Первый матрас — пыль столбом. Второй.
И тут я увидела его. Почтальон. Идёт. К нашему ящику. Кладёт письмо.
Я бросила палку. И побежала.
Филл и парни возвращались с другой стороны. А с ними Лив — качается, но глаза злые. Я не смотрела на них. Только на ящик. Добежала. Руки сами выхватили письмо и сунули за пазуху. Прямо перед их носом. Они прошли мимо, скользнув по мне, как по пустому месту. Я выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.
Дальше — матрасы. Встряхнула. Отнесла. Закат уже. Красивый. Золотой с розовым. Я всё занесла, разложила. Они ели. Я мыла посуду. Потом все разбрелись. Лив ускакала куда-то. Мальчишки ушли в паб.
Я кинула письмо в огонь. Даже не стала читать. Смотрела, как оно горит. Углы сворачиваются, буквы исчезают. Всё. До тла. Я проверила. И пошла спать. Тело уже не выдерживало.
Дни повторялись. Работы меньше не становилось.
Прошло несколько дней. Вернулась мачеха. Отчим. Все дома. Я собрала вещи заране. Деньги спрятала. Ждала.
И вот — днём постучали.
Священник в жёлтой рясе. Мачеха вышла, вытирая руки.
— Имириалис проживает здесь?
— Что эта девчонка уже натворила? — голос мачехи стал острым.
— Девочка обязана пройти со мной. Она зачислена в академию для учения.
— Это шутка? Как эта безнадёжная дура могла куда-то попасть? Она обычна. Обычный человек. Вы шутите! Никуда она не пойдёт! — мачеха сорвалась на крик. — Мири! Я тебя убью! Что ты натворила?!
— Имириалис зачислена. Решение принято. Вы могли отказаться, когда приходило письмо. Мы отказа не получили.
— Какое такое письмо? — взвилась мачеха. — Ах ты маленькая дрянь! Я всегда знала, что не стоило тебя брать! Ну погоди! Мы ничего не подписывали! Это всё незаконно! Никакого письма мы не видели!
— Извините, это не наши проблемы. Я откланиваюсь. Леди Имириалис, проследуйте со мной к повозке.
Я уже бежала. К священнику. Отчим рванулся — но не успел. Священник заслонил меня и сказал:
— Спускайтесь в повозку.
Мачеха неслась следом. Кричала. Все вышли во двор. Лив в истерике, слёзы градом, тянет мачеху за рукав. Та развернулась и влепила ей пощёчину — хлёстко, звонко.
Я обернулась.
— Пока! — сказала я громко. — Надеюсь, мы с вами больше не увидимся. Никогда.
Священник добавил:
— Месячное пособие отменяется. Имириалис теперь под покровительством академии.
Я села в карету. Дверь закрылась. Колёса тронулись. Я откинулась на сиденье. Сердце колотилось. Губы сами растягивались в улыбку.
Всё получилось. Лучше некуда.
Я укуталась в плащ и закрыла глаза. Дорога обещает быть долгой. Ну ничего. А пока — спать.