Глава 3. Вкус к жизни.
Первые дни было тихо. Так тихо, что я просыпалась от собственного дыхания. Никто не орал. Никто не требовал.
Названые братья уходили рано, затемно, и возвращались поздно, когда за окнами уже густела ночь. Им было всё равно на меня. Главное — еда на столе и чистая одежда с утра. Я справлялась. Готовила, стирала. А днём была свободна.
Свобода. Какое знакомое ощущение.
Я выходила из дома и шла в город. Не в центр — туда мне пока рано. В районы поближе, где улицы пошире, а народ побогаче, но не настолько, чтобы шарахаться от оборванки. Я присматривалась. Где торгуют? Кто покупает? Что берут? Женщины ходили с корзинками и сумками. Девушки — с украшениями в волосах. Заколки, гребни, ленты. Хороший товар. Хороших и красивых мало. А люди с небольшим достатком тоже хотят выглядеть красиво. Особенно девушки и женщины.
На четвёртый день я нашла место.
Небольшой рынок на перекрёстке двух улиц. Не бедный, но и не богатый. Что-то между. Торговали здесь и простолюдины, и те, кто побогаче, — ремесленники, лавочники, мелкие купцы. И главное — ни одного знакомого лица. Никто из наших сюда не захаживал.
Я узнала про место от старухи, что торговала сушёными травами. Разговорились. Она оказалась не жадная — за серебряную монету в месяц согласилась выделить мне краешек своего прилавка. Маленький, но мой.
— Только товар чтобы приличный, — сказала она, щурясь. — Дрянь не носи.
Я согласилась.
Теперь вторая проблема: где взять одну серебряную? Я сидела вечером в пустом доме и думала. Корзинки — слишком просто. Они и так везде продаются. Нужно что-то другое. Что-то, что женщины захотят купить сразу. Что-то новое.
И я придумала. Сумки-корзинки. Небольшие, лёгкие, но с вышивкой. Обычная нить, но узор делает вещь дороже на вид. Я умею плести. Я умею вышивать. Значит — смогу сделать.
Заперлась в доме на неделю.
Вставала затемно, садилась у окна и плела, когда братья уходили. Одну за другой. Тонкие прутья, крепкое дно. Потом вышивка. Цветы, звёзды, завитки. У каждой сумки — свой узор. Ни одна не повторялась. Я не спала толком. Ела на ходу. Братья не замечали — им было всё равно.
Через неделю у меня было тридцать сумок. Я спрятала их в кладовке, за старыми мешками. Парни туда не заходят.
Теперь — продавать.
Я решила не светиться. Не тащить всё сразу. Каждый день брала по несколько штук и шла к старухе. Мы договорились, что когда заработаю один серебряный сразу ей плачу. Раскладывала на краешке прилавка. Цену поставила скромную — но не слишком низкую. Смотрела как и за какую цену покупают охотнее. На несколько медных выше обычной корзинки. Обычные корзинки стояли от тридцати до пятидесяти медных. Я смогла с своих необычных корзинок заработать от пятидесяти до ста тридцати трех медных. Узор оправдывал.
Первые дни покупали неохотно. Присматривались. Но к концу недели пошли заказы. Женщины спрашивали, будут ли ещё. Я кивала и говорила, что сплету новые. Заманивала их акцией, что продаю только эту неделю сумки. А следующую буду продавать что-то другое уже.
К исходу второй недели я продала всё. До последней сумки. В узелке, спрятанном за пазухой, звенели четыре серебряных. Четыре. Я планировала три, но вышло больше. Я стояла у рынка и не верила. Четыре серебряных — мои. Одну серебряную я отдала той доброй бабушке.
С ней было легко. Она не допрашивала меня. Просто, иногда мы переговаривались, но не о чем-то конкретном. Это был будто приятный разговор с старым другом.
На радостях я купила нитки. Хорошие, яркие. И деревянные заготовки для заколок — маленькие, гладкие, из дешёвого дерева, но если раскрасить их маслом, и добавить угля, или сделать рисунок маслом и обмотать нитью, выйдет красиво.
Я шла домой, петляя по улицам. Привычка. Не хотелось, чтобы кто-то проследил. Если мачеха или сёстры узнают, что я продаю что-то настолько хорошее и получаю деньги — мне конец. В прямом смысле.
И тут я заметила.
Тот парень. Из зимнего переулка. Я видела его второй день подряд. Он не подходил. Просто стоял в тени, у стены, и смотрел. Капюшон надвинут, лица не видно. Но я чувствовала эти глаза. Они такие яркие.
Я сделала вид, что не заметила. Свернула в переулок, потом в другой, потом через проходной двор. Запутала следы. Когда вышла к дому, сзади уже никого не было. Не думаю, что он пойдет в такой бедный переулок. Одет он состоятельно. Сын барона будто.
Ладно. Сейчас не до него.
Я вошла в дом, закрыла дверь, высыпала монеты на тюфяк. Три серебряных.
Теперь надо купить ещё ниток, ещё заготовок. Плести заколки, украшения. И главное — спрятать деньги так, чтобы никто не нашёл.
Я оглядела комнату. Половица у печи? Старая, рассохшаяся. Под неё можно засунуть узелок. Или за печью, в щели? Нет, там могут найти мыши.
Надо думать.
Но это завтра. А сегодня я заработала свои первые деньги в этой жизни. Сама.
— Лурис, — прошептала я, пересчитывая монеты, — ты решила в этой жизни дать мне что-то хорошее?
Богиня молчала. Но я знала — она смотрит. И, наверное, смеется с такого неразумного дитя.