«Я..не хочу уходить..»

Ночь прошла спокойно. Впервые за долгое время в комнате Джекса не было ни бутербродов, ни чебуреков, ни гадалок. Только тишина и тепло.

Помни сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как за окнами (которых не было) начинал загораться искусственный рассвет. Джекс лежал рядом, его голова покоилась у неё на коленях, и его глаза — все до одного — были закрыты. Он спал. Настоящим, мирным сном, без сновидений, без кошмаров.

Она гладила его по голове, чувствуя, как его тело слегка вибрирует от дыхания. Она знала, что это не сон в привычном смысле, а просто отдых — цифровой, программный, но такой желанный. Его лапа слегка сжимала её руку даже во сне, как будто он боялся, что она исчезнет. Помни улыбнулась этому жесту.

— Мы почти у цели, — прошептала она.

Он не ответил. Но его дыхание стало более ровным, и она поняла, что он слышал.

Когда Джекс проснулся, солнце уже поднялось выше. Цирк за окнами шумел — Кейн снова что-то придумывал, Пузырёк смеялся, бутерброды летали и падали на головы прохожим. Привычный, почти уютный хаос.

— Доброе утро, — сказала Помни, поглаживая его голову.

— Доброе, — ответил Джекс голосом, в котором слышалась лёгкая улыбка. — Что там слышно?

— Кейн снова придумал что-то новое. Говорят, он создал оркестр из поющих ботинок.

— Поющих ботинок?

— Они поют ту же песню, что и гадалки.

— Дейзи, Дейзи?

— Она самая.

Джекс покачал головой. Его центральный глаз моргнул медленно, как будто он улыбался.

— Когда этот цирк перестанет меня удивлять?

— Никогда, — сказала Помни. — Это его суть.

Они помолчали, слушая шум Цирка. Помни чувствовала, как в ней растёт какая-то спокойная, тёплая грусть — не грусть потери, а грусть момента, который никогда не повторится.

— Джекс, — сказала она. — Я хочу сказать тебе что-то.

— Говори.

— Я знаю, что ты никогда не станешь прежним. Я знаю, что ты останешься таким. И я принимаю это.

— Я знаю, — сказал он. — Ты уже сказала мне это.

— Я хочу, чтобы ты понял, — продолжила она. — Я не жду чуда. Я не жду, что ты снова станешь кроликом. Я просто хочу быть рядом. Дышать с тобой. Смеяться с тобой. Жить с тобой.

Он повернулся к ней и смотрел долго, изучающе.

— Ты правда готова жить с этим? — спросил он, поднимая свою лапу — чёрную, с мерцающими глазами.

— Да, — сказала она. — И я хочу, чтобы ты тоже был готов. Не к возвращению. К принятию.

Он замолчал. Его глаза закрылись и открылись синхронно, как будто он кивал.

— Я принимаю себя, — сказал он. — Потому что ты принимаешь меня.

Они сидели в тишине, наслаждаясь теплом друг друга, когда в дверь постучали. Стук был не громким, а каким-то робким, как будто тот, кто стучал, не был уверен, что его впустят.

— Войдите, — сказал Джекс.

Дверь открылась, и на пороге появилась Рагата. Она держала в руках поднос с чайником и двумя чашками. Её тряпичное лицо улыбалось мягкой, тёплой улыбкой.

— Я подумала, что вам может понадобиться что-то горячее, — сказала она, входя в комнату. — Это просто виртуальный чай, но он пахнет настоящим.

— Спасибо, Рагата, — сказала Помни, улыбаясь.

Рагата поставила поднос на пол и села рядом с ними. Она посмотрела на Джекса, на его чёрное тело, на его глаза, которые смотрели на неё со всех сторон, и ничто в её взгляде не выдавало страха.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она.

— Это ложь, — сказал Джекс. — Я выгляжу как ночной кошмар.

— Но ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, когда я тебя видела, — сказала она. — Помни хорошо о тебе заботится.

— Она лучшая.

— Я знаю, — сказала Рагата.

Они помолчали. Рагата налила чай в чашки и протянула одну Помни, а вторую — Джексу. Он взял её своей лапой, и горячая жидкость внутри начала парить.

— Ты не можешь пить, — сказал Помни.

— Я могу смотреть, как пар поднимается, — сказал он. — Это тоже приятно.

— Ты меняешься, — заметила Рагата. — Ты стал мягче.

— Это всё она, — сказал Джекс, кивнув в сторону Помни. — Она сделала меня мягче.

— Я не делала тебя мягче, — сказала Помни. — Ты всегда был таким. Просто прятал это.

— Я не прятал, — возразил он. — Я просто не знал, как показать это.

— А сейчас знаешь?

Он смотрел на неё долго, и в его глазах — во всех — была такая нежность, что Рагата невольно улыбнулась.

— Да, — сказал он. — Теперь знаю.

Через час в комнату заглянула Генгл. Она держала в руках блокнот и карандаш — единственные вещи, которые она создала для себя в Цирке, чтобы не потерять связь с реальностью.

— Я пришла нарисовать вас, — сказала она, осторожно переступая порог. — Вы не против?

— Не против, — сказал Джекс. — Но я не фотогеничен.

— Я нарисую тебя таким, какой ты есть, — сказала Генгл. — Ты красивый.

— Кто тебе сказал эту ложь?

— Помни.

Джекс вздохнул, но в его вздохе слышался смех.

— Конечно, она.

Генгл села на пол, открыла блокнот и начала рисовать. Её карандаш быстро скользил по бумаге, и через несколько минут на странице появился Джекс — чёрный, с сотнями глаз, но с таким тёплым выражением на морде, что его невозможно было назвать страшным.

— Вот, — сказала она, показывая рисунок. — Теперь ты будешь здесь навсегда.

— Спасибо, Генгл, — сказал Джекс. — Это лучший рисунок, который меня когда-либо рисовали.

— Это единственный рисунок, который тебя когда-либо рисовали, — напомнила Помни.

— Это делает его лучшим.

Генгл улыбнулась и положила блокнот рядом с ними. Она хотела уйти, но Помни остановила её.

— Останься с нами, — сказала она. — Ты тоже часть этого момента.

Генгл заколебалась, но потом кивнула и села рядом с ними. Она была тихой, почти незаметной, но её присутствие делало комнату уютнее.

Вскоре появились Зубл и Королёр. Они стояли на пороге, как будто боялись войти без приглашения.

— Мы не хотели мешать, — сказала Зубл, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы не мешаете, — сказал Джекс. — Входите. Все входите.

Королёр вошёл первым. Он был без одной короны, но его лицо сияло от редкой улыбки.

— Я слышал, что у нас здесь вечеринка, — сказал он.

— Не вечеринка, — сказал Джекс. — Просто сбор.

— Сбор — это вечеринка, — заявил Королёр. — Просто без музыки.

— Музыка будет, — пообещал Джекс. — Кейн обещал поющих ботинок.

— Это уже слишком, — сказала Зубл, но в её голосе слышалась улыбка.

Она села на пол рядом с Генгл и взяла её за руку. Генгл вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты как? — спросила Зубл.

— Хорошо, — ответила Генгл. — Я давно не чувствовала себя так хорошо.

— Это из-за того, что все здесь, — сказал Королёр. — Вместе.

— Да, — сказала Генгл. — Вместе.

В комнате стало тесно, но это была приятная теснота. Они сидели все вместе, на полу, на кровати, на стульях (которые внезапно появились из ниоткуда), и болтали о всякой ерунде.

Рагата рассказывала о том, как она пыталась починить карусели, и как бутерброды постоянно падали ей на голову.

Зубл жаловалась, что кто-то снова потерял её руку, и что она подозревает в этом чебуреки.

Генгл показывала свои последние рисунки — Помни, которая сидит в обнимку с Джексом, и у неё было такое счастливое лицо, что все ахнули.

Королёр философствовал о том, что Цирк — это метафора жизни, и что все мы — просто цифры, которые ищут друг друга.

Джекс слушал их, сжимая руку Помни, и чувствовал, как тепло разливается в его груди. Впервые за долгое время он чувствовал себя не монстром, а частью чего-то большего. Семьи.

— Знаете, — сказал он, перебивая Королёра. — Я не хочу больше убегать. Я хочу остаться здесь. С вами. С Помни. Навсегда.

Все замолчали и посмотрели на него.

— Ты серьёзно? — спросила Рагата.

— Да, — сказал он. — Это мой дом. Этот безумный, сломанный, странный цирк — мой дом. И вы — моя семья.

— Даже я? — спросила Зубл.

— Даже ты, — сказал Джекс. — Особенно ты.

— Сентиментальный, — сказала Зубл, но в её голосе слышалась благодарность.

Они сидели в тишине, наслаждаясь моментом, когда дверь снова открылась, и в комнату влетел Кейн. Он был в своём обычном безумном настроении — разбрасывал конфетти и искры.

— ПРИВЕТСТВУЮ! — закричал он. — Я ВИЖУ, У ВАС ВЕЧЕРИНКА!

— Мы просто разговариваем, — сказал Джекс.

— РАЗГОВАРИВАТЬ — ЭТО СКУЧНО! — Кейн щёлкнул пальцами, и в комнате появились поющие ботинки. — ТАНЦУЙТЕ!

— Мы не можем танцевать, — сказал Джекс. — Я не умею ходить.

— ТЫ МОЖЕШЬ СИДЕТЬ И СМОТРЕТЬ! — сказал Кейн. — БОТИНКИ СПОЮТ ТЕБЕ ПЕСНЮ!

Ботинки запели — фальшиво, но с таким энтузиазмом, что все невольно улыбнулись.

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ...

— Снова Дейзи, — сказал Джекс.

— Ты — наша Дейзи, — сказала Помни, обнимая его.

Они сидели в этой безумной, шумной комнате, и Помни чувствовала, как её сердце наполняется теплом. Здесь, в этом странном месте, она нашла не только любовь, но и семью.

И когда Кейн наконец ушёл вместе со своими ботинками, и в комнате снова стало тихо, она повернулась к Джексу и сказала:

— Мы устроимся здесь, правда?

— Да, — ответил он. — Мы устроимся здесь. Навсегда.

Она легла рядом с ним, обвила его руками и закрыла глаза.

Где-то вдалеке ещё звучала песня о Дейзи, и бутерброды кружились под потолком, и чебуреки выкрикивали свои безумные фразы, и корова танцевала лезгинку в главном зале.

И в этом безумном, странном, но таком родном Цирке они чувствовали себя дома.

Конец!