«Я..не хочу уходить..»

Вечер в Цирке выдался тихим. Странное дело — здесь никогда не было тихо, особенно после возвращения Кейна. Бутерброды летали, чебуреки оскорбляли всех подряд, корова появлялась в случайные моменты и танцевала лезгинку. Но сегодня, когда солнце (искусственное, но от этого не менее тёплое) начало клониться к закату, Цирк затих. Даже бутерброды замедлили свой полёт, лениво кружась под потолком.

Помни сидела на полу в комнате Джекса, прислонившись спиной к его кровати. Её рука лежала на его лапе, и она чувствовала, как он сжимает её пальцы. Джекс лежал рядом, его тело, чёрное и покрытое глазами, было расслабленным. Он уже мог поворачивать голову, поднимать лапы и даже приподниматься на локтях. Прогресс был медленным, но он был.

— Ты сегодня молчалив, — сказала Помни.

— Я наслаждаюсь тишиной, — ответил Джекс. — Она редко бывает в этом Цирке. Кейн и Пузырёк обычно создают столько шума, что я мечтаю о тишине.

— Но сегодня тихо, — согласилась Помни.

— Слишком тихо. Мне кажется, Кейн что-то задумал.

— Что-то новое?

— Он всегда что-то задумывает, — сказал Джекс. — Это его природа.

Они помолчали, слушая тишину. В коридорах не было слышно ни шагов, ни смеха, ни безумных криков. Только где-то далеко играла музыка — та самая мелодия, которую Кейн иногда включал, когда хотел создать "атмосферу".

— Помни, — сказал Джекс. — Ты не боишься?

— Чего?

— Этого. Меня. Того, что я никогда не стану прежним.

— Я уже сказала тебе, — ответила она. — Я не боюсь. Ты — это ты. Каким бы ты ни был.

Он повернул голову и посмотрел на неё. Его центральный глаз смотрел дольше других, как будто он пытался прочитать её мысли.

— Раньше я думал, что внешность — это всё, — сказал он. — Я был кроликом. Красивым, высоким, с длинными ушами. Я использовал это, чтобы быть тем, кто я есть. А теперь я — чёрное существо с сотнями глаз. Я не могу быть тем же Джексом.

— Ты и не должен быть тем же, — сказала Помни. — Ты должен быть собой. Тем, кто внутри. Тем, кто любит меня.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не перестану любить тебя, даже если стану хуже.

— Ты не можешь стать хуже.

— Я могу стать монстром.

— Ты уже монстр, — улыбнулась она. — Но ты мой монстр.

Он засмеялся — тихо, но искренне. Его глаза — все до одного — закрылись и открылись синхронно, как будто он улыбался.

— Ты умеешь поднимать настроение, — сказал он.

— Это моя работа.

— Твоя работа — быть моей девушкой.

— Моя работа — быть с тобой, — сказала она. — Всё остальное — бонусы.

Он сжал её руку, и она почувствовала, как его лапа дрожит.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — сказал он. — О Риббит.

Помни замерла.

— Ты не должен, если не готов.

— Я готов, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Всю правду.

Она повернулась к нему, и он начал рассказывать.

— Я встретил Риббит, когда только попал в Цирк. Это было давно, ещё до того, как появились вы все. Тогда я был… другим. Более злым. Более одиноким.

— Ты был один?

— Я всегда был один, — сказал он. — Даже когда вокруг были другие, я был один. Я не умел доверять. Не умел открываться.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Риббит была первой, кто увидел меня настоящего. Не маску, не сарказм, не шутки. Она видела мою боль. И она не убежала. Она осталась.

— Что ты чувствовал к ней?

— Я не знал, — признался он. — Долгое время я думал, что это просто дружба. Но потом я понял, что это было что-то большее. Я боялся этого чувства. Я боялся, что если я позволю себе полюбить её, я потеряю себя.

— И ты ушёл?

— Я ушёл первым, — сказал он. — Я боялся, что она уйдёт, и я не выдержу этого. Поэтому я ушёл сам. Я сделал вид, что мне всё равно.

— Ей было больно?

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, что она чувствовала. Но я знаю, что я сожалел об этом каждый день. Когда она абстрагировалась, я думал, что это моя вина.

— Это не твоя вина, — сказала Помни.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь я знаю. Но тогда я думал иначе.

Он повернулся к ней.

— Ты первая, кому я рассказал об этом. Ты единственная, кто знает всю историю.

— Я благодарна, — сказала Помни. — Что ты доверяешь мне.

— Я доверяю тебе, — сказал он. — Потому что ты никогда не убегала. Ты осталась. Ты была со мной, даже когда я превратился в это.

Он поднял свою лапу и посмотрел на неё.

— Ты видишь монстра, но ты остаёшься.

— Я вижу тебя, — сказала она. — Не монстра.

— Ты единственная, кто видит меня.

Она обняла его, прижимаясь к его тёплому телу.

— Я всегда буду видеть тебя, — сказала она. — Всегда.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетели три маленьких существа. Они были круглыми, переливающимися всеми цветами радуги, с блестящими кристаллами вместо глаз. Они парили в воздухе, как маленькие светящиеся планеты, и издавали мелодичный звон.

— Это ещё что? — спросил Джекс.

— Приветствую! — закричал Кейн, влетая следом. — Я создал гадалок! Они будут предсказывать будущее и петь песни!

— Мы не хотим, чтобы нам предсказывали, — сказал Джекс.

— Слишком поздно! — Кейн щёлкнул пальцами. — Они уже начали!

Гадалки закружились в воздухе и запели. Их голоса были высокими, мелодичными, и они звучали как музыка из старого радио:

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ,
— Я как сбрендил, светом любви согрев.
— Изысков на свадьбу нету, не смог купить карету,
— Но ты вдвойне мила в седле на двухместный велосипед.

Джекс замер.

— Что они поют?

— Это песня! — сказал Кейн. — О любви! О Дейзи! О том, как он хочет получить ответ!

— Какая Дейзи?

— Не знаю! — Кейн пожал плечами. — Может, это корова! Может, бутерброд! Может, ты!

— Я не Дейзи.

— Но ты — фембойчик! — закричал один из чебуреков, влетевший в комнату. — ЧВК фембойчик! Юбка-чулки!

— ЗАТКНИСЬ! — закричал Джекс.

Чебурек исчез, но гадалки продолжали петь:

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ,
— Я как сбрендил, светом любви согрев.

Помни смотрела на Джекса. Его глаза моргали в такт песне, и она видела, как он пытается сдержать улыбку.

— Тебе нравится, — сказала она.

— Нет.

— Тебе нравится. Я вижу.

— Они поют про Дейзи.

— Может, Дейзи — это я.

— Ты — Помни.

— Я могу быть Дейзи, если ты хочешь.

Он посмотрел на неё. Его центральный глаз моргнул медленно.

— Ты уже моя Дейзи, — сказал он. — Ты — моя девушка.

Она улыбнулась и обняла его.

Гадалки продолжали петь, кружась вокруг них:

— Изысков на свадьбу нету, не смог купить карету,
— Но ты вдвойне мила в седле на двухместный велосипед.

— Они поют о свадьбе, — сказал Джекс.

— Мы не будем жениться, — сказала Помни. — Это Цирк.

— Но они поют.

— Они просто код.

— Они поют о нас, — сказал он. — О том, что мы вместе.

Помни посмотрела на него. В его глазах было что-то новое — что-то, что она не могла описать словами.

— Да, — сказала она. — Они поют о нас.

Гадалки всё ещё кружились в комнате, но их пение стихло. Они парили в воздухе, как маленькие светящиеся планеты, и их кристаллы мерцали в тусклом свете.

— Они замолчали, — сказал Джекс.

— Они дают нам время, — сказала Помни. — Чтобы мы могли поговорить.

Она села рядом с ним, прислонившись к его плечу. Его тело было тёплым — намного теплее, чем раньше. Она чувствовала его пульс, ровный и спокойный.

— Джекс, — сказала она. — Ты счастлив?

Он задумался.

— Счастлив? — повторил он. — Я не знаю, что это значит. Но когда я рядом с тобой, я чувствую что-то, что раньше не чувствовал.

— Что?

— Как будто я не один. Как будто я важен. Как будто я имею значение.

— Ты имеешь значение, — сказала она. — Ты имеешь значение для меня.

Он повернулся к ней и посмотрел в глаза.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты осталась. За то, что ты не ушла, когда я стал монстром.

— Ты не монстр, — сказала она.

— Я чудовище с сотнями глаз. Это почти монстр.

— Это почти ты. И я люблю тебя.

Гадалки снова запели, но теперь их пение было тише, почти шёпотом:

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ,
— Я как сбрендил, светом любви согрев.

— Они снова о любви, — сказал Джекс.

— Они знают, что мы любим друг друга.

— Они — код. Они ничего не знают.

— Но они поют, — сказала Помни. — И это делает их реальными.

Он замолчал, обдумывая её слова.

— Помни, — сказал он. — Если бы у нас была возможность выйти из Цирка. Уйти в реальный мир. Ты бы пошла?

— Я бы не оставила тебя, — сказала она.

— Но если бы я мог выйти с тобой?

— Тогда я бы пошла, — сказала она. — Но я не хочу думать об этом. Я хочу быть здесь. С тобой.

— Ты думаешь, у нас есть будущее?

— У нас есть настоящее, — сказала она. — И это всё, что нам нужно.

Гадалки запели громче:

— Изысков на свадьбу нету, не смог купить карету,
— Но ты вдвойне мила в седле на двухместный велосипед.

— Они опять про свадьбу, — сказал Джекс.

— Они хотят, чтобы мы поженились.

— Мы не можем пожениться.

— Почему?

— Потому что я — монстр с сотнями глаз.

— А я — девушка-клоун. Мы идеально подходим друг другу.

Он засмеялся — громко, искренне.

— Ты права, — сказал он. — Мы — идеальная пара. Странная, безумная, но идеальная.

Она обняла его, и он обнял её в ответ. Его лапы обвились вокруг неё, и она чувствовала, как он дрожит.

— Я люблю тебя, Джекс, — сказала она.

— Я тоже люблю тебя, Помни.

Гадалки закружились вокруг них, их пение становилось всё тише, пока они не исчезли.

В комнате стало тихо.

— Они ушли, — сказал Джекс.

— Они дали нам свой ответ, — сказала Помни.

— Какой ответ?

— Что мы любим друг друга. Что мы должны быть вместе.

— Но мы уже вместе, — сказал он.

— Да, — сказала она. — Мы уже вместе.

Они сидели в тишине, держась за руки, и чувствовали, как тепло разливается в их сердцах.

За окнами (которых не было) начинал загораться искусственный рассвет. Цирк просыпался, и где-то вдалеке слышались первые крики Пузырька и смех Кейна.

Джекс повернулся к Помни и сказал:

— Спасибо, что ты у меня есть.

— Спасибо, что ты есть, — ответила она.

Они поцеловались — нежно, тихо, как будто мир замер на мгновение.

И в этом безумном мире, в этом странном Цирке, они нашли своё счастье.

Тишина после ухода гадалок была странной. Не такой, как раньше — не давящей, не тяжёлой. Она была лёгкой, почти воздушной, как будто песня всё ещё витала в воздухе, но уже без слов.

Помни сидела рядом с Джексом, чувствуя тепло его тела, и смотрела, как медленно загорается искусственный рассвет за окнами (которых не было). Цирк просыпался — где-то слышались голоса, смех, звон бутербродов, которые начали свой новый день.

— Они вернутся? — спросил Джекс.

— Гадалки? — Помни пожала плечами. — Не знаю. Кейн создаёт их, когда хочет. Может, завтра, может, через неделю. А может, никогда.

— Я не хочу, чтобы они уходили навсегда, — сказал Джекс. — Они забавные.

— Ты говорил, что они раздражают тебя.

— Они раздражают меня, — согласился он. — Но они поют о нас. Это… мило.

— Мило? — Помни улыбнулась. — Ты говоришь, что что-то мило? Ты, Джекс, который всегда ненавидел всё, что связано с чувствами?

— Я изменился, — сказал он. — Ты изменила меня.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб — туда, где у него раньше была шерсть, а теперь была чёрная, мягкая кожа. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он.

Гадалки вернулись через час. Они влетели в комнату с тихим звоном, и их кристаллы сияли ярче, чем раньше. Они закружились над головой Джекса и снова запели:

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ,
— Я как сбрендил, светом любви согрев.
— Изысков на свадьбу нету, не смог купить карету,
— Но ты вдвойне мила в седле на двухместный велосипед.

— Снова эта песня, — сказал Джекс.

— Они хотят, чтобы мы танцевали, — сказала Помни.

— Я не могу танцевать. Я не умею ходить.

— Тогда мы будем танцевать по-другому, — сказала она. — Сядь прямо.

Он попытался выпрямиться, но его тело дрожало. Помни подошла ближе и поддержала его.

— Просто сиди, — сказала она. — Я буду танцевать вокруг тебя.

Она начала двигаться в такт песне. Её движения были неуклюжими, почти смешными, но в них было столько жизни, столько любви, что Джекс не мог не улыбнуться.

— Ты выглядишь глупо, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Но это весело.

— Ты всегда умела делать глупости красивыми.

— Это комплимент?

— Это правда.

Гадалки закружились вокруг них, и их пение стало громче. Бутерброды, которые до этого спокойно летали под потолком, начали танцевать вместе с ними. Через открытую дверь в комнату влетели чебуреки и закричали хором:

— Джекс ЧВК фембойчииик! Ююбочка чулочки!

— Я убью всех вас! — закричал Джекс, но в его голосе слышался смех.

— Не надо, — сказала Помни, кружась перед ним. — Они делают это из любви.

— Это не любовь! Это издевательство!

— Это цирк, Джекс. Здесь всё — любовь.

Она остановилась и посмотрела на него. Её глаза сияли.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Даже когда ты злишься на чебуреки. Даже когда ты называешь себя монстром. Даже когда ты не веришь, что ты достоин любви.

Он молчал долгую минуту. Его глаза — все до одного — смотрели на неё с чем-то, что можно было назвать обожанием.

— Я люблю тебя, Помни, — сказал он. — Я никогда не перестану любить тебя. Даже когда ты будешь танцевать как дура. Даже когда будешь говорить глупости. Я буду любить тебя всегда.

— Тогда поцелуй меня, — сказала она.

— Как?

— Как ты можешь.

Он наклонился вперёд и коснулся её губ своей мордой. Это было неловко, почти смешно, но в этом было столько нежности, что у Помни выступили слёзы на глазах.

— Это был лучший поцелуй в моей жизни, — сказала она.

— Это был единственный поцелуй в моей жизни, — сказал он.

— Тогда он лучший.

Гадалки запели громче, бутерброды закружились вокруг них, чебуреки подпрыгивали и кричали:

— Фембойчик! Фембойчик! Джекс — фембойчик!

— Хватит! — закричал Джекс, но он смеялся.

Они сидели на полу комнаты Джекса, обнимая друг друга, и смотрели на безумный танец, который происходил вокруг них. Бутерброды кружились, чебуреки выкрикивали свои фразы, гадалки пели о Дейзи и двухместном велосипеде. Где-то вдалеке корова начала танцевать лезгинку, и её топот доносился из главного зала.

— Знаешь, — сказал Джекс, — я думаю, я начинаю любить этот безумный цирк.

— Я тоже, — сказала Помни. — Здесь есть всё.

— Любовь, хаос, бутерброды… и ты.

— И ты.

Они поцеловались снова, и гадалки запели ещё громче:

— Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ,
— Я как сбрендил, светом любви согрев!

Помни повернулась к Джексу.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — Даже если ты никогда не станешь прежним, даже если ты останешься таким навсегда, я буду рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — сказал он. — Ты уже доказала это.

Она сжала его лапу и улыбнулась.

— Тогда давай наслаждаться этим моментом, — сказала она. — Пока бутерброды летают, чебуреки кричат, а гадалки поют.

— Давай, — согласился он.

Они сидели в комнате Джекса, обнимая друг друга, и смотрели, как безумный мир Цирка продолжает жить своей странной жизнью. Бутерброды кружились, чебуреки выкрикивали свои фразы, гадалки пели о любви, а корова танцевала лезгинку где-то в главном зале.

В этом хаосе, в этом безумии, в этом бесконечном цифровом цирке они чувствовали себя живыми.

И этого было достаточно.

---
Делать проду?