«Я..не хочу уходить..»

После того дня Цирк стал другим.

Летающие бутерброды остались — они парили под потолками, иногда падали на головы прохожих, а иногда выстраивались в причудливые узоры, которые Кейн называл «бутербродным искусством». Корова появлялась в самые неожиданные моменты — когда никто не ждал, когда все забывали о её существовании. Она танцевала, кричала про лезгинку и исчезала, оставляя после себя только запах сена и смех.

Помни привыкла к этому хаосу. Она даже начала находить в нём что-то утешительное. Когда вокруг тебя летают бутерброды, а корова несёт полную херню, трудно оставаться в депрессии.

Джекс тоже привыкал.

Он всё ещё был существом — чёрным, покрытым глазами, с телом, которое не слушалось его так, как раньше. Но он мог говорить. Мог смеяться. Мог чувствовать.

И этого было достаточно.

В один из дней они сидели в его комнате, как обычно. Помни читала ему вслух старые записи из дневника, а Джекс слушал, иногда моргая в такт её голосу.

— «Я сегодня снова видел Риббит, — читала она. — Она прошла мимо меня и не посмотрела. Я хотел сказать ей что-то, но не смог. Я просто стоял и смотрел, как она уходит».

Она подняла глаза.

— Ты всё ещё думаешь о ней?

— Иногда, — ответил Джекс. — Но уже не так часто. Я понял, что я слишком долго жил прошлым. Слишком долго боялся будущего.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу жить настоящим, — сказал он. — С тобой.

Помни улыбнулась и хотела что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Пузырёк.

— Помни! Джекс! — закричал он. — Вы должны это видеть! Срочно!

— Что случилось? — спросила Помни, вставая.

— Там… там чебуреки! Они появились из ниоткуда! И они… они говорят!

— Говорят? — переспросил Джекс.

— Да! Они говорят странные вещи! Кейн сказал, что это его новая идея! Он говорит, что Цирку не хватает еды с мясом! Идите скорее!

Пузырёк вылетел из комнаты, оставив их в недоумении.

— Чебуреки, — сказал Джекс. — Которые говорят.

— Похоже, Кейн снова что-то придумал, — вздохнула Помни. — Идём?

— Я не могу идти, — напомнил Джекс.

— Я понесу тебя.

Она подошла к кровати, наклонилась и подняла его на руки. Он был лёгким, почти невесомым. Его глаза смотрели на неё — все, кроме центрального, который закрылся и открылся медленно, как будто он улыбался.

— Ты всегда меня носишь, — сказал он.

— Ты мой, — ответила она. — Кто-то должен тебя носить.

Она вышла в коридор и направилась к главному залу.

Когда они вошли, Помни остановилась.

В центре зала парили чебуреки. Десятки чебуреков. Они кружились в воздухе, как стая птиц, и их хрустящие края мерцали в свете ламп.

— Что это? — спросил Джекс.

— Это моя новая идея! — закричал Кейн, спускаясь с потолка. — Вдохновение пришло, когда я думал о Гаити! Там нет чебуреков! А здесь будут!

Один из чебуреков подлетел к Джексу и завис прямо перед его носом. Он был золотистым, хрустящим и пах мясом.

— Джекс ЧВК фембойчииик, — сказал чебурек. Голос был писклявым, с акцентом, который невозможно было идентифицировать. — Ююбочка чулочки!

Джекс замер.

— Что? — переспросил он.

— Ююбочка чулочки! — повторил чебурек и подпрыгнул в воздухе. — Джекс — фембойчик! ЧВК фембойчик! Юбка-чулки!

— Это… это чебурек надо мной издевается? — спросил Джекс.

— Похоже на то, — сказала Помни, пытаясь сдержать смех.

— Но почему?

— Потому что я вдохновлялся твоим старым образом! — объяснил Кейн, подлетая ближе. — Ты же был кроликом! Кролики — милые! А фембойчики — тоже милые! Я соединил эти образы!

— Ты соединил меня с чебуреком? — спросил Джекс.

— С чебуреками, — поправил Кейн. — Во множественном числе!

— Я не был фембойчиком!

— Но ты был милым! — Кейн подмигнул. — В каком-то смысле.

— Я не был милым!

— Ты был с ушами. Уши — милые.

Джекс открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент ещё один чебурек подлетел к нему.

— Джекс! ЧВК! — крикнул чебурек. — Фембойчик! Юбка! Чулки! Кролик!

— Два чебурека, — сказал Джекс. — Два чебурека меня оскорбляют.

— Они не оскорбляют! — сказал Кейн. — Они выражают любовь!

— Это не любовь!

— Это цирк! — закричал Кейн. — Всё, что я делаю, — это искусство!

Помни опустила Джекса на пол, прислонив к стене, и села рядом с ним.

— Ты как? — спросила она, пытаясь не смеяться.

— Меня оскорбляет еда, — сказал он. — Еда, Помни. Я стал настолько низко, что меня оскорбляет еда.

— Но это забавно, — сказала она.

— Это унизительно.

— Но забавно.

Джекс посмотрел на неё. Его центральный глаз моргнул медленно.

— Ты смеёшься надо мной.

— Нет, — сказала она. — Я смеюсь с тобой.

— Я не смеюсь.

— Сейчас засмеёшься.

В этот момент чебурек подлетел к Джексу и ткнулся ему в нос.

— Джекс! Фембойчик! — закричал он. — Юбка! Чулки! ЧВК!

Джекс не выдержал. Он засмеялся — громко, искренне, так, как не смеялся с момента рассеивания. Его глаза — все до одного — закрылись и открылись синхронно, и в этом смехе было столько жизни, что Помни почувствовала, как её сердце наполняется теплом.

— Ты смеёшься, — сказала она.

— Я смеюсь, — согласился он. — Надо мной. Над чебуреками. Над Кейном. Над всем этим безумием.

— Это хорошо.

— Это странно.

— Но хорошо.

Он повернул голову к ней, и его глаза — все сотни — смотрели на неё с чем-то, что можно было назвать любовью.

— Спасибо, — сказал он. — Что ты здесь. Что ты смеёшься вместе со мной.

— Я всегда буду здесь, — сказала она. — Даже если чебуреки будут оскорблять нас каждый день.

— Если чебуреки будут оскорблять меня, я стану монстром.

— Ты уже монстр.

— Тогда я стану монстром, который ест чебуреки.

— Ты не можешь есть. Ты цифровой.

— Я попробую.

Они оба рассмеялись.

Кейн парил над ними, счастливый, что его безумная идея сработала. Корова появилась в углу зала, посмотрела на них, покачала головой и исчезла. Чебуреки продолжали кружиться, выкрикивая свои фразы.

Джекс и Помни сидели на полу, держась за руки, и смеялись.

И в этом хаосе, в этом безумии, в этом бесконечном цирке они чувствовали себя живыми.