«Я..не хочу уходить..»

Прошла неделя. Или больше. Помни сбилась со счёта.

Она почти не выходила из комнаты Джекса. Только когда ноги начинали неметь от долгого сидения на полу, она вставала, проходила несколько шагов до стены, разминала затёкшие плечи и снова садилась на своё место — рядом с кроватью, где лежало существо.

Она читала ему вслух его старые записи из дневника. Голос был хриплым от долгого молчания, но она продолжала — страница за страницей, запись за записью. Она перечитывала его страхи, его боль, его попытки быть смешным, чтобы никто не заметил, как ему страшно. Иногда она останавливалась и смотрела на существо, проверяя, слушает ли оно. И каждый раз видела, как один из его глаз — тот, что в центре — моргал чуть быстрее других. Как будто он кивал ей.

Она рассказывала ему о том, что происходило в Цирке, хотя там почти ничего не происходило. О том, как Рагата пыталась починить карусели, но у неё ничего не получалось, и она сидела на полу, уронив голову на руки, пока Генгл рисовала рядом с ней утешительные картинки. О том, как Зубл открутила себе руку и потеряла её в коридоре, и все искали её три часа, пока Королёр не нашёл её под одной из лестниц. О том, как Пузырёк приплыл из ниоткуда, лопнул от смеха над собственной шуткой и снова надулся, как будто ничего не случилось.

Она даже пела. Тихо, фальшиво, почти без голоса. Она не знала песен — в Цирке не было музыки, только механический смех Кейна и звуки квестов. Но она просто напевала что-то, что родилось в голове. Мелодию, которой никогда не было. И когда она пела, существо становилось чуть более неподвижным, как будто прислушивалось.

Существо почти не двигалось. Оно лежало на кровати, свернувшись в чёрный клубок, и его глаза медленно моргали — одни за другими, как волны на берегу. Иногда, когда Помни замолкала, оно поворачивало голову в её сторону, и тогда все его глаза — десятки, сотни — смотрели на неё одновременно. Это было жутко. Помни привыкла. Она привыкла к его молчанию, к его неподвижности, к тому, что вместо голоса она слышала только собственные слова, отражающиеся от стен.

— Ты знаешь, — сказала она однажды, перелистывая дневник. В её голосе не было усталости — только тихая, спокойная грусть. — Ты писал, что не умеешь говорить о чувствах. Что боишься быть настоящим. Я думаю, ты боялся не того.

Она подняла глаза на существо. Оно смотрело на неё. Все его глаза — разного размера, разного цвета, от жёлтого до почти красного — застыли на её лице.

— Ты боялся, что если будешь настоящим, тебя отвергнут, — продолжила Помни, переворачивая страницу. — Но ты не дал им шанса. Ты отверг себя сам. Ещё до того, как кто-то мог отвергнуть тебя.

Существо моргнуло. Один глаз — в центре, самый яркий — закрылся и открылся медленнее других. Помни заметила это и улыбнулась.

— Ты согласен, да? — спросила она. — Я знаю. Ты всегда прятался за шутками, за сарказмом. Ты боялся показать, что внутри тебя есть что-то, кроме боли.

Она замолчала, глядя на его глаза.

— Я тоже боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь, что ты никогда не вернёшься. Боюсь, что я останусь одна в этом Цирке. Боюсь, что все уйдут, а я буду сидеть здесь и ждать чуда.

Она опустила голову, и её плечи дрогнули.

— Но я всё равно буду ждать, — прошептала она. — Потому что я люблю тебя. И я не могу перестать.

Существо не ответило. Но его глаза — все до одного — закрылись на несколько секунд. А потом открылись снова. Как будто он слышал.

На восьмой день Рагата пришла проведать Помни.

Она постучала в дверь, и когда Помни открыла, её лицо было встревоженным. Помни знала этот взгляд. Она видела его, когда они только встретились в Цирке, когда Рагата пыталась быть доброй, чтобы скрыть собственную боль.

— Ты в порядке? — спросила Рагата, заглядывая в комнату. Её глаза скользнули по стенам, по разбросанным вещам, по маске комедии, которая лежала на тумбочке. И, наконец, по существу на кровати. — Ты не выходила уже неделю.

— Я в порядке, — ответила Помни. Её голос был спокойным, почти безжизненным. — Я просто хочу быть рядом с ним.

— Помни, — Рагата взяла её за руку. Её тряпичные пальцы были тёплыми, мягкими. — Ты не можешь так жить. Ты не спишь, ты не ешь, ты не разговариваешь с нами. Мы все волнуемся.

— Я не могу оставить его, — сказала Помни. — Если я уйду, он останется один.

— Он уже один, — тихо сказала Рагата. — Он не знает, что ты здесь. Он не понимает.

— Он понимает, — твёрдо сказала Помни. — Я видела, как он моргает, когда я говорю с ним. Я видела, как он смотрит на меня. Он слышит меня, Рагата. Я знаю это.

Рагата посмотрела на существо, лежащее на кровати. Оно смотрело на неё сотнями глаз — больших, маленьких, пульсирующих, моргающих. Она невольно отшатнулась.

— Оно страшное, — прошептала она.

— Это Джекс, — сказала Помни. — Он не страшный. Он просто потерялся.

Рагата хотела что-то сказать, но передумала. Она сжала руку Помни и покачала головой.

— Мы будем рядом, — сказала она наконец. — Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, где нас найти.

Она ушла, оставив Помни одну с существом.

Помни закрыла дверь и вернулась на своё место.

— Она не понимает, — сказала она существу. — Но это нормально. Мы не обязаны объяснять.

Существо моргнуло. Два глаза, один за другим, как будто соглашаясь.

На десятый день Помни заметила перемену.

Она сидела на полу, читая вслух одну из записей Джекса — ту, где он писал о том, как впервые увидел Риббит. Её голос дрожал, когда она читала, потому что в этих строках было столько боли и нежности, что она не могла оставаться равнодушной. Она читала о том, как он смотрел на неё издалека, боясь подойти. О том, как он врал себе, что ему всё равно. О том, как он ненавидел себя за то, что не мог быть с ней.

— «Я хочу сказать ей, что сожалею, — читала Помни. — Обо всём. Но я не знаю, как. Я никогда не умел говорить о чувствах».

Она подняла глаза от страницы и увидела, что существо повернуло голову к ней. Оно медленно протянуло свою лапу — чёрную, с мерцающими глазами на каждом суставе.

Помни замерла. Она не двигалась, боясь спугнуть его. Воздух в комнате стал плотным, как будто само время остановилось.

Лапа коснулась её руки. Она была холодной — холоднее, чем пол, холоднее, чем стены. Но Помни чувствовала, как она дрожит. Мелкая, едва заметная дрожь, как будто он прикасался к ней впервые за всю свою цифровую жизнь.

— Джекс? — прошептала она.

Существо не ответило. Но его глаза — все до одного — смотрели на неё с чем-то, что почти можно было назвать узнаванием. В них не было пустоты. Была память. Была боль. Было что-то похожее на надежду.

Помни медленно, осторожно, как будто держала хрупкую вещь, переплела свои пальцы с его лапой. Она была шершавой, с холодной кожей, под которой бился пульс — или это был просто сбой системы? Она не знала. Но она чувствовала, как он сжимает её пальцы.

— Я здесь, — сказала она. — Я всегда здесь.

Существо закрыло глаза. Все, кроме одного — того самого, в центре, который всегда смотрел на неё дольше других. Он остался открытым и смотрел на Помни, пока остальные спали.

— Ты устал, — сказала Помни. — Отдыхай. Я посторожу.

Она сидела рядом с ним, держа его за лапу, и смотрела, как его глаза медленно закрываются один за другим. Сначала маленькие, которые моргали чаще всего. Потом средние. Потом большие. Когда остался только один — тот, в центре, — он моргнул медленно, и Помни услышала тихий звук, похожий на вздох.

Она улыбнулась.

— Я знаю, что ты внутри, — прошептала она. — Я буду ждать. Сколько нужно.

На двенадцатый день произошло ещё кое-что.

Помни проснулась от того, что кто-то гладил её по голове. Она не сразу поняла, что происходит — её сознание было затуманено долгими днями без сна, без отдыха, без перерыва. Но она чувствовала прикосновение. Лёгкое, осторожное, как будто кто-то боялся разбудить её.

Она открыла глаза. Существо склонилось над ней, и одна из его лап — та самая, которой оно касалось её руки два дня назад — касалась её волос.

Она не шевелилась. Она просто смотрела на него, боясь разрушить этот момент, боясь, что он исчезнет, если она моргнёт слишком быстро.

Глаза существа смотрели на неё. Они были мягче, чем раньше. Не такими яркими, не такими пульсирующими. В них не было голода, не было страха, не было агрессии. Только тишина и что-то, что почти можно было назвать теплом.

— Джекс, — прошептала она. — Ты… ты узнаёшь меня?

Существо не ответило. Но его лапа замерла на её голове на мгновение, а потом медленно опустилась, коснулась её щеки. Холодное прикосновение заставила её вздогнуть, но она не отодвинулась. Она смотрела в его глаза, и они смотрели в ответ.

— Ты здесь, — сказала она. — Ты слышишь меня. Ты знаешь, кто я.

Существо моргнуло. Медленно, как будто оно хотело сказать что-то, но не могло.

— Я люблю тебя, — прошептала Помни. — Я знаю, что ты не можешь ответить. Но я люблю тебя.

Глаза существа моргнули. Одно за другим. И в самом центре — тот самый глаз — сверкнул чем-то похожим на свет. Настоящий свет, а не отражение от стен или огней Цирка. Свет, который исходил изнутри.

А потом существо медленно, тяжело опустилось на кровать, свернувшись в маленький чёрный клубок. Его глаза закрылись почти все — остался только центральный, который смотрел на Помни с выражением, которое она не могла описать. Боль? Благодарность? Прощание?

Помни сидела рядом с ним, чувствуя, как по её лицу текут слёзы. Она не пыталась их остановить.

Он внутри. Он всё ещё внутри.

И этого было достаточно.

Долгое время она сидела неподвижно, глядя на его свернувшееся тело. Потом, когда слёзы высохли, она наклонилась и поцеловала его в лоб. Холодная кожа, но под ней бился пульс. Или ей просто казалось.

— Я буду ждать тебя, — сказала она. — Весь Цирк может исчезнуть. Все могут уйти. Но я останусь. Потому что я обещала.

Она легла рядом с ним, не прикасаясь, но чувствуя его присутствие. Его дыхание — если это можно было назвать дыханием — было тихим, ровным.

В комнате было темно. Цирк не просыпался. Огни не загорались. Только тишина и молчаливый сосед, который когда-то был её любимым человеком.

Но она знала: он здесь. Он слышит. Он помнит.

И она не перестанет ждать.
___
Писать продолжение?