14
Прошла неделя с того разговора в студии. Настя не знала, как себя вести. Она привыкла ненавидеть Глеба, привыкла видеть в нём врага. А теперь он смотрел на неё по-другому — не как на игрушку, не как на модель, которую можно сломать. Он смотрел на неё с чем-то тёплым, почти робким. Это пугало её.
Глеб старался. Он перестал кричать на неё на съёмках. Он перестал унижать её при других. Он начал спрашивать её мнение о том, как она хочет позировать, какие образы ей ближе. Он приносил ей кофе по утрам — не приказывал приносить, а сам приносил, ставил перед ней и молча отходил.
Всё это было так непривычно, что Настя не знала, как реагировать. Она продолжала держать дистанцию, но лёд в её глазах начал потихоньку таять.
Однажды вечером они остались вдвоём в студии. Все разошлись — Артем и Слава уехали в город, Диана и Олеся ушли в свои комнаты, даже Кристина куда-то пропала. Настя сидела у пульта, листая фотографии с последней съёмки, а Глеб стоял у окна и смотрел на ночное небо.
— Настя, — позвал он тихо.
Она подняла голову и посмотрела на него. Свет лампы падал на его лицо, делая черты более мягкими. Он выглядел... уставшим. И каким-то потерянным.
— Что? — спросила она.
— Можно я сяду рядом с тобой? — спросил он, и в его голосе не было привычной требовательности. Только просьба.
Настя на секунду заколебалась, а затем кивнула. Глеб подошёл и сел на соседний стул. Они сидели в тишине — неловкой, но не враждебной.
— Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал он, глядя в пол. — О себе. О том, почему я такой, какой я есть.
— Мне не нужны твои оправдания, — ответила Настя, но в голосе не было жёсткости.
— Это не оправдания. Это просто... я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем начал. — Мой отец — Геннадий Голубин. Ты видела его. Он всегда был жёстким. Он строил этот бизнес с нуля, и он считал, что слабость — это смерть. Он учил меня быть сильным. Никогда не показывать эмоции. Никогда не доверять людям. Он говорил, что люди — это инструменты, и если ты их используешь, ты победишь. А если позволишь им приблизиться — ты проиграешь.
Настя молчала, слушая. Она видела, как он говорит — его пальцы сжимались, голос становился ниже.
— Я вырос с этим, — продолжил Глеб. — Я думал, что так и надо. Что люди — это просто пешки. Я использовал моделей, я унижал их, я думал, что это нормально. Потому что мой отец учил меня так. Он говорил, что женщины — это слабость. Что они только для одного. Я верил ему. Я был таким же, как он. Холодным. Жестоким. — он поднял глаза и посмотрел на неё. — А потом пришла ты.
Настя почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Ты не боялась меня, — сказал он. — Ты послала меня. Ты назвала меня козлом. Ты сказала мне всё, что думала. И я впервые увидел человека, который не хотел от меня ничего, кроме правды. Ты сломала мою стену, Настя. Ты вошла в мою голову, в моё сердце, и я не могу выкинуть тебя оттуда.
Он повернулся к ней и взял её руки в свои. Настя вздрогнула, но не отдернула их.
— Я знаю, что причинил тебе боль, — сказал он хрипло. — Я знаю, что ударил тебя. И я никогда не прощу себе этого. Каждую ночь я просыпаюсь и вижу твоё лицо в тот момент, когда я поднял на тебя руку. И мне хочется разбить себе кулаки о стену. Я сделал тебе больно, и я хочу исправить это. Я хочу стать тем, кто достоин тебя. Если ты дашь мне время.
Настя смотрела на него. В его зелёных глазах стояли слёзы — она видела их, хотя он пытался их скрыть. Он дрожал. Он боялся. Сильный, холодный, жестокий Глеб Голубин боялся её отказа.
Внутри неё всё сжалось. Она вспомнила, как он бил её. Как унижал. Но она также видела, как он изменился за эти дни. Как он приносил ей кофе. Как он смотрел на неё с болью и надеждой.
— Глеб, — сказала она тихо. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя. Это слишком тяжело. Но... — она сделала паузу, — я вижу, что ты стараешься. Я вижу, что ты действительно хочешь измениться. И это... это много значит.
Глеб сжал её руки.
— Я буду ждать столько, сколько нужно, — сказал он. — Я докажу тебе. Каждый день я буду доказывать, что я не тот человек, которым был.
Настя кивнула. Они сидели в тишине, держась за руки, и впервые за долгое время Настя чувствовала не боль, а что-то похожее на тепло.
Следующие дни стали другими. Глеб продолжал заботиться о ней, но теперь делал это более тонко. Он не давил. Он не торопил. Он просто был рядом.
Настя начала замечать мелочи — как он открывает перед ней двери, как предлагает ей сесть первой, как молча подаёт ей платок, когда она замёрзла на съёмке. Она видела, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. И в его взгляде была не похоть — только нежность.
Однажды, после особенно тяжёлой съёмки на улице в холодную погоду, Настя замёрзла до костей. Она стояла у входа в особняк, стуча зубами, и пыталась согреть руки. Глеб подошёл к ней, молча снял с себя свою чёрную толстовку и накинул ей на плечи.
— Не замёрзни, — сказал он коротко.
Настя хотела отказаться, но он уже развернулся и ушёл, не дав ей возможности вернуть вещь. Она стояла, чувствуя запах его парфюма на ткани, и внутри неё разливалось странное тепло.
Она вошла в свою комнату, села на кровать и посмотрела на его толстовку. Она была слишком большой для неё, но было в этом что-то уютное. Она взяла её в руки и, сама себе удивляясь, уткнулась лицом в ткань.
«Как же так, — подумала она. — Как я могу ненавидеть его и одновременно чувствовать это?»
Через несколько дней Кристина подошла к ней в коридоре и улыбнулась.
— Ты стала другой, — сказала она. — Ты светишься.
— Ничего я не светлюсь, — ответила Настя, но в голосе не было прежней резкости.
— Он изменился, — сказала Кристина. — Я вижу. И ты тоже меняешься.
Настя вздохнула.
— Я не знаю, что делать, Крис. Я боюсь.
— Настя, ты всегда боялась, — ответила Кристина. — Но ты никогда не сдавалась. Дай себе шанс. Ты заслуживаешь счастья.
Настя посмотрела на неё и улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка была искренней.
— Спасибо, — сказала она.
Кристина обняла её и ушла.
Настя стояла одна в коридоре, глядя в окно на закат. Она думала о Глебе, о его извинениях, о его взглядах, о его тепле, которое он пытался дать ей. И внутри неё что-то щёлкнуло.
«Может быть, я тоже должна дать ему шанс, — подумала она. — Может быть, я тоже могу измениться».
Она направилась в студию, где знала, что он будет. Дверь была открыта. Глеб сидел за пультом и слушал какой-то трек. Увидев её, он снял наушники и улыбнулся — робко, неуверенно.
— Настя, — сказал он. — Что-то случилось?
— Нет, — сказала она, подходя к нему. — Я просто хотела сказать... — она сделала паузу, собираясь с духом. — Спасибо, что заботишься обо мне. Это много значит для меня.
Глеб смотрел на неё с надеждой. Он хотел подойти, обнять её, но боялся спугнуть.
— Я всегда буду заботиться о тебе, — сказал он. — Если ты позволишь.
Настя шагнула к нему. Её сердце билось бешено. Она протянула руку и коснулась его щеки. Глеб замер, боясь дышать.
— Я даю тебе шанс, — сказала она тихо. — Но если ты сделаешь мне больно...
— Я не сделаю, — перебил он. — Я клянусь. Я никогда больше не сделаю тебе больно. Я лучше умру, чем подниму на тебя руку.
Настя кивнула. Глеб осторожно, очень медленно притянул её к себе и обнял. Она не сопротивлялась. Она позволила себе утонуть в его объятиях, чувствуя, как впервые за долгое время её сердце начинает оттаивать.
Они стояли в тишине, обнявшись, и за окном медленно заходило солнце. Это был новый рассвет для них обоих.