10
Съёмка клипа длилась до полуночи. Глеб был безжалостен — он заставлял Настю повторять одни и те же движения десятки раз, кричал на неё, требовал больше эмоций, больше агрессии, больше страсти. Она выполняла всё без единого слова, без единой жалобы. Её лицо было каменным, движения — отточенными, но внутри неё всё кипело.
Когда съёмка закончилась, Глеб даже не посмотрел на неё. Он просто махнул рукой, сказал «все свободны» и ушёл в свою студию вместе с Артемом и Славой. Настя осталась одна в огромном павильоне, где ещё горели софиты и пахло пылью и потом.
Она медленно выдохнула и почувствовала, как её тело начинает дрожать. Не от холода. От усталости. От ненависти. От всего, что накопилось за эти дни.
Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди что-то сжалось, и она с трудом сглотнула. Она не позволяла себе плакать — не здесь, не в этом доме. Но внутри неё всё кричало.
Настя подошла к окну. Оно выходило в тёмный сад. Особняк был окружён высоким забором, но она знала, что есть калитка, которую охранники иногда забывают закрывать. Она посмотрела на часы — половина первого ночи.
«Мне нужно выйти. Мне нужно дышать. Иначе я задохнусь здесь», — подумала она.
Она быстро переоделась в чёрные джинсы, тёплую толстовку и кроссовки. Она взяла только телефон и ключи от комнаты. Затем она открыла окно, перекинула ногу через подоконник и спрыгнула вниз. Трава была мокрой от росы, но она не обратила на это внимания. Она быстро и бесшумно пробежала через сад, нашла калитку — она действительно была открыта — и выскользнула наружу.
Она шла по тёмной дороге, пока не увидела фонари такси. Она поймала машину и назвала адрес:
— Набережная, к воде.
Таксист, пожилой мужчина, посмотрел на неё с любопытством, но ничего не спросил. Настя всю дорогу молчала, глядя в окно на мелькающие огни города.
Когда она вышла у набережной, ночной ветер ударил ей в лицо. Здесь было пустынно — только редкие фонари освещали тёмную воду, и где-то далеко гуляли пьяные компании. Она прошла к ограждению, оперлась руками о холодный камень и уставилась на чёрную воду.
И тут её прорвало.
Сначала она просто стояла, глядя в одну точку. Затем её плечи начали дрожать. Она попыталась сдержаться, но слёзы полились сами собой. Она зарыдала в голос, громко, судорожно, как ребёнок. Всё, что она сдерживала внутри — боль, унижение, страх, злость, обиду — вырвалось наружу.
— Почему? — прошептала она сквозь слёзы. — Почему я? Почему он?
Она закрыла лицо руками и сжалась. Её тело сотрясали рыдания. Она вспомнила пощёчины Глеба, его холодные глаза, его угрозы. Она вспомнила, как он смотрел на неё, как на вещь, как на игрушку, которую можно сломать. Она вспомнила свои слова о том, что она не сломается. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя сломленной. Пустой. Выгоревшей.
— Я больше не могу, — прошептала она, всхлипывая. — Я не могу.
Она села прямо на холодную мокрую плитку и обхватила колени руками. Слёзы текли по её щекам, размывая остатки макияжа, который она так тщательно наносила утром. Она знала, что выглядит жалко. Она знала, что если бы Глеб увидел её сейчас, он бы усмехнулся и сказал что-то вроде «а ты не такая уж и сильная, да?». И это только добавляло боли.
Она сидела у воды и плакала несколько часов. Где-то вдалеке занимался рассвет. Небо начало светлеть, окрашиваясь в серые, бледно-розовые тона. Настя перестала плакать где-то около четырёх утра. Она просто сидела, глядя на воду, с пустым взглядом и опухшими глазами.
Она не хотела возвращаться. Она хотела исчезнуть. Сбежать. Но она знала, что у неё нет денег, нет жилья, нет ничего. Только этот особняк с Глебом и его жестокими играми.
В шесть утра её телефон завибрировал. Она посмотрела на экран. Сообщение от Глеба:
«Где ты? Съёмка в восемь. Жду в студии. Не опаздывай.»
Настя усмехнулась. Её глаза были красными, лицо опухшим, но она уже начинала собирать себя по кусочкам. Она встала, отряхнула мокрые джинсы и подошла к воде. Она посмотрела на своё отражение в тёмной глади — бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы, следы слёз.
— Ты справишься, — сказала она своему отражению шёпотом. — Ты сильная. Ты выдержишь.
Она умылась ледяной водой из фонтанчика, привела себя в порядок настолько, насколько это было возможно, и поймала такси обратно в особняк.
Она вошла в особняк в семь тридцать утра. Охранник на входе удивлённо посмотрел на неё, но ничего не сказал. Она прошла в свою комнату, быстро переоделась в свежую одежду, сделала макияж — на этот раз более плотный, чтобы скрыть опухшие глаза. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Маска холода снова была на месте. Никто не должен был увидеть её слабость.
Она пришла в студию ровно в восемь. Глеб уже был там, стоял у окна с чашкой кофе. Увидев её, он прищурился.
— Ты выглядишь уставшей, — сказал он. — Плохо спала?
— Я спала нормально, — ответила Настя холодно, глядя на него с привычной сталью во взгляде. — Давай работать. У меня нет времени на пустые разговоры.
Глеб некоторое время разглядывал её. Что-то в ней изменилось, но он не мог понять что. Её глаза были спокойны, но в них появилась какая-то новая глубина. Тень боли, которую она прятала за льдом.
— Ладно, — сказал он коротко. — Сегодня рекламная съёмка для люксового бренда. Фотограф уже здесь. Ты будешь позировать с драгоценностями. Будь аккуратна, это очень дорогие вещи. Повредишь — будешь платить.
— Я поняла, — ответила Настя и прошла к фотографу.
Она работала безупречно. Её лицо было идеально, позы — отточены, взгляд — холоден и притягателен. Фотограф был в восторге. Глеб стоял в углу и молча наблюдал.
Он видел, что она сломалась этой ночью. Он видел это в её глазах, в её движениях. Но он также видел, что она собрала себя заново. И это вызывало в нём странное чувство — смесь уважения и холодного интереса.
«Ты сильная, Настя, — подумал он, глядя на неё. — Но твоя слабость — это твоя боль. И я найду способ использовать её.»
Когда съёмка закончилась, Настя отошла от объектива и посмотрела на Глеба.
— Всё, — сказала она коротко. — Я сделала свою работу.
— Можешь идти отдыхать, — сказал Глеб. — Завтра выходной. Никаких съёмок.
Настя не ответила. Она просто развернулась и ушла, оставив его одного в студии.
Она шла по коридору, и её сердце билось ровно. Она не чувствовала ничего — ни боли, ни страха, ни злости. Только пустоту.
«Я выдержу, — сказала она себе. — Я выдержу всё. Ради того, чтобы однажды посмотреть ему в глаза и сказать, что он проиграл.»
Она вошла в свою комнату, закрыла дверь и рухнула на кровать. Она не плакала — она просто лежала и смотрела в потолок, пока не провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.