9
Настя сидела в студии одна, когда дверь снова открылась. Она не подняла головы — думала, что это кто-то из персонала. Но шаги были тяжёлыми, уверенными, и она узнала их. Глеб вернулся.
Он подошёл к ней и встал напротив, загораживая свет. Она медленно подняла голову и посмотрела на него с ледяным спокойствием. На её щеке уже начинал проступать красный отпечаток, но она не пыталась его скрыть.
— Ты думаешь, я буду извиняться? — спросил Глеб, глядя на неё сверху вниз. Его голос был низким, ровным, без тени раскаяния. — Не надейся. Ты заслужила. Ты унизила моего сотрудника, хотя я ясно сказал, что не имеешь права лезть в кадровые вопросы.
— Твой сотрудник не умеет работать, — ответила Настя холодно. — И ты знаешь это. Ты специально подсунул мне новичка, чтобы проверить мою реакцию. Или чтобы унизить. Тебе это удалось, Голубин. Ты меня ударил. Ты доволен?
— Ты думаешь, я хотел тебя ударить? — усмехнулся он, наклоняясь ближе. — Ты думаешь, мне доставляет удовольствие делать тебе больно? Нет, Настя. Ты просто перешла черту. И я показал тебе, где она проходит.
Он выпрямился и начал медленно ходить вокруг неё, как хищник вокруг добычи. Его зелёные глаза были холодны и расчётливы.
— Ты считаешь себя неприкасаемой, — продолжал он. — Ты думаешь, что твой талант и твоя внешность дают тебе право на всё. Но здесь так не работает. Я даю тебе шанс, и ты либо принимаешь мои правила, либо уходишь.
Настя поднялась с кресла. Она была ниже его, но в её взгляде было столько ненависти, что казалось, она способна убить его одним лишь взглядом.
— Твои правила, Голубин? Ты о них? — она указала на свою щёку. — Это твои правила? Бить женщин, которые слабее тебя? Какой же ты мужик после этого. Ты даже не мужчина. Ты — жалкий трус, который может самоутверждаться только за счёт тех, кто внизу.
Глеб резко остановился и повернулся к ней лицом. В его глазах сверкнула злость, но он сдержался.
— Я бью только тех, кто не умеет слушать, — сказал он ледяным тоном. — Я предупреждал тебя. Ты не послушала. Теперь ты знаешь, что будет, если ты ещё раз позволишь себе такое. Следующий раз будет больнее. Намного больнее.
Настя усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Глеба на секунду перехватило дыхание.
— Угрожаешь? — тихо спросила она. — Давай, Голубин, продолжай. Каждый раз, когда ты меня ударишь, я буду делать тебе больно. Не физически. Я буду уничтожать тебя по-другому. Я буду лучшей. Я стану настолько великой моделью, что ты не сможешь меня выгнать, даже если захочешь. Ты будешь смотреть на меня каждый день и понимать, что я не сломалась. И это будет мучить тебя сильнее, чем любые пощёчины.
Она подошла к нему почти вплотную — так близко, что они почти касались друг друга. Её серые глаза смотрели прямо в его зелёные, и в них не было страха. Только холодная, стальная решимость.
— Ты не сломаешь меня, Глеб, — прошептала она. — Ты можешь бить меня, унижать, угрожать. Но я не сломаюсь. Я выживу. И я стану выше тебя. А когда это случится, я плюну тебе в лицо и уйду, даже не оглянувшись.
Глеб смотрел на неё несколько долгих секунд. Его челюсти были сжаты, на скулах играли жевательные мышцы. Внутри него боролись две силы: дикая, животная ярость и ледяной, расчётливый ум.
Наконец он шагнул назад и криво усмехнулся.
— Ты думаешь, я слабый? — спросил он. — Ты думаешь, что сможешь выиграть эту войну? — он покачал головой. — Ты ошибаешься, Настя. Я не проигрываю. Я никогда не проигрываю. У меня есть деньги, связи, власть. А у тебя... — он усмехнулся, — у тебя только гордость, которой можно задушиться. Это твоя слабость.
— Моя гордость — это моя сила, — ответила Настя. — А твоя жестокость — твоя слабость. Ты думаешь, что я одна тебя ненавижу? Ты думаешь, что твоя бывшая была единственной? Все твои модели — они тоже тебя ненавидят. Но они боятся. А я — нет. И это бесит тебя, правда? То, что есть человек, который не боится тебя.
Глеб нахмурился. Его лицо стало мрачным.
— Ты зря так много говоришь, — сказал он. — Слова — это только слова. Ты покажешь, что ты стоишь, только когда я увижу твои результаты. И если ты провалишь хоть одну съёмку — я вышвырну тебя с позором. И никакие твои слова тебе не помогут.
Он развернулся и пошёл к двери, но у выхода остановился.
— И, Настя, — сказал он, не оборачиваясь. — Не думай, что ты победила. Это только начало.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
Настя осталась одна. Она чувствовала, как дрожат её руки от переизбытка адреналина. Она была зла и напугана одновременно, но она запретила себе показывать это. Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Красный отпечаток на щеке уже начинал темнеть, превращаясь в синяк. Она коснулась его пальцами и усмехнулась.
— Ты думаешь, что напугал меня, Голубин? — прошептала она. — Нет. Теперь ты разбудил во мне зверя. И этот зверь убьёт тебя.
Она взяла свой телефон и набрала сообщение Олесе.
«Я в порядке. Не волнуйся. Завтра будет новый день. Готовься.»
Ответ пришёл быстро.
«Что случилось? Ты в порядке? Где ты?»
Настя убрала телефон в карман и вышла из студии. Она прошла по коридору, мимо охранников, которые провожали её взглядами, и направилась к себе в комнату. Она знала, что Глеб наблюдает за ней через камеры. Она специально шла ровно, с прямой спиной и высоко поднятой головой — чтобы он видел, что она не сломлена.
Когда она зашла к себе, она села на кровать и только тогда позволила себе выдохнуть. Она прислонила руку к щеке и закрыла глаза.
«Ты заплатишь, Голубин. Я сделаю так, что ты будешь молить о пощаде. Ты не знаешь, на что я способна.»
В этот момент её телефон завибрировал. На экране высветилось имя: «Голубин Глеб».
Она взяла трубку и ответила холодным голосом:
— Что тебе нужно?
— Завтра в шесть утра, — сказал Глеб без приветствия. — Будешь сниматься в клипе. Для моего нового трека. Придётся много двигаться. И не смей опаздывать.
— Я буду, — ответила Настя. — Но учти: если ты снова попытаешься меня ударить, я ударю в ответ. И мне плевать на последствия.
В трубке повисла тишина. Затем Глеб усмехнулся — низко, холодно.
— Посмотрим, — сказал он. — Спокойной ночи, Настя.
— Пошёл ты, Голубин, — ответила она и сбросила звонок.
Она отложила телефон и уставилась в потолок.
«Завтра будет новый день, — подумала она. — И я выиграю эту битву. Я должна.»