Завтра будет теплее
Мерно светила масляная лампа под потолком, отбрасывая тени на каменные стены лазарета. Тени дрожали, вместе с пламенем, чернели отбрасываемые предметами, скрывали в себе оставшуюся все таки на полу не выметенную пыль, пропущенную видавшим виды веником. За окном накрыла небо своим синим плащом ночь, рассыпав пригоршни звезд, ярко сияющих в вышине, равнодушные, холодные к копошению смертных где то неизмеримо ниже их собственного полета.
Были они так же безразличны и к двоим, находящимся в ранее упомянутом помещении. Один лежал, чуть желтушный в свете лампы, чей свет скрывал болезненную бледность от вероятного стороннего, постороннего наблюдателя, если бы таковой здесь существовал. Чуть приоткрытые, синеющие уже губы с каждым движением легких где то в глубине тела выпускали начинающий слышаться хрип, выцветшие глаза с посеревшим уже зрачком слепо смотрели в пустоту перед собой, явно не видя ни потолка, ни развешанных на стенах пучков пахучих трав, ни сидящего на стуле поставленном рядом с его скромной койкой юноши.
-- Во всей… провинции сожгли имеющиеся свечи? Темно как в заднице мантикоры… хоть глаза выкалывай…. да натыкай на вилки. -- слова еле слышны, между ними то и дело слышалось сипение, усложняющее восприятие слов.
-- А вот и нет, капитан очевидность. Они закончились только в лазарете.
-- Издеваешься?
-- Издеваюсь.
Сидящий на стуле пересел на край койки. Теперь явственно ощущался неконтролируемый озноб его собеседника, бьющий мужчину мелкой дрожью, заставивший плотно завернуться в собственный походный плащ словно в хоть сколько то теплое одеяло.
-- Завтра будет теплее, не трясись как схаркнутая слюна на кусте.
-- С каких… пор ты стал погодным… ведуном? -- больной проигнорировал вторую часть фразы, повернув голову на звук.
-- Сам такого призвал.
-- А… Точно. Как я мог… забыть.
-- Угу.
Повисло короткое молчание.
-- Полковник… ничего не говорил? -- собирать мысли в осознанные фразы было труднее чем обычно, они рассыпались упавшей на пол крупой. Одна да останется где то на задворках, забытая и не замеченная.
-- Нет. Все штатно. -- голос сидящего сохранял спокойствие, потеряв ранее присутствующую насмешку. -- Завтра наверняка что то придумает, как обычно.
Ответом ему была короткая усмешка, на миг скрасившая бледнеющее даже в желтом свете лампы лицо подобием улыбки в уголках потрескавшихся, сухих губ.
Веки тяжелели, норовили захлопнуться, отрезав и так уже ничего не видящие глаза от света дневного или искусственного. Человек упрямо силился держать их открытыми, сопротивляясь постоянно увеличивающейся длине морганий. За окном начинали заводить свои трели утренние птицы, скача по веткам еще не обредших листья деревьев. Медленно поднималось солнце, его слепящий бок уже был виден на восточной стороне горизонта, не скрываемый хозяйственными постройками, заграждениями.
Человек окончательно сдался, мышцы шеи расслабились, позволив голове просто быть на подложенной под нее жесткой, как и все в лазарете, свернутой в несколько слоев, ткани. Глаза медленно закрылись. Поверхностное до этого дыхание выровнялось, почти не было слышно хрипов, заметить их присутствие можно лишь концентрируя внимание только на звуке.
Через час сидевший на краю койки юноша почувствовал как слабая хватка на его запястьи окончательно потеряла силу, но все еще оставалась теплой. Последняя порция выдыхаемого воздуха покинула легкие отслужившего свое капитана. Солнце окончательно взошло над горизонтом, осветив окрестности на многие, многие лиги вокруг.