Глава 3
Соня стояла в дверях кухни, чувствуя, как кофеин еще не успел растормошить ее мозг, а реальность уже бьет наотмашь. Вахит сидел за столом, как гранитный истукан, прожигая ее взглядом сквозь утренний полумрак. Его пальцы барабанили по столешнице — нервный, дерганый ритм, словно дождь по жестяной крыше.
«Куда в такую рань?» — ее голос звучал хрупко, как стекло, которое вот-вот разобьется.
Тишина. Тридцать секунд, которые тянулись, как жвачка на асфальте в июльский зной. Вахит молчал, и его молчание было тяжелее любого крика. Наконец, он выдохнул сквозь зубы:
«Сядь».
Соня села. Не потому, что испугалась — а потому, что в его голосе звучала та сталь, которая не терпит возражений. Она знала, что последует наказание, но не ожидала правды.
«Что вчера было? Ты дура?» — он не спрашивал, он констатировал. — «Турбо рассказал старшим про тебя и твой характер. Теперь тебя хотят видеть. Думают, ты полезная».
Информация впивалась в ее сознание, как заноза. Вахит ждал страха, дрожи в коленях, мольбы о пощаде. Но Соня лишь пожала плечами, и ее плечи казались такими хрупкими в этом утреннем свете, но внутри них горел огонь, который не погасить угрозами.
«Мне поебать на ваших старших и вашего Валеру», — отчеканила она, каждое слово падало, как камень в воду.
Вахит вскочил, опрокинув стул. Его рука взметнулась вверх, готовая обрушиться на нее, как топор палача. Но Соня не шелохнулась. Она смотрела ему прямо в глаза — два омута черной решимости, которые не моргнули.
Он замер. Удивление исказило его лицо, как рябь на глади воды. Он думал, она отскочит, как шавка, заскулит, закроется руками. Но Соня стояла неподвижно, и в этой неподвижности было больше силы, чем в любом замахе.
«Собирайся», — выдохнул он, и в его голосе прорезалось что-то новое, что-то похожее на уважение. — «Ты реально полезная».
С каменным лицом Соня встала, развернулась и пошла в комнату. Ее шаги были твердыми, как ритм сердца, которое не знает страха. Она знала одно: сегодня она встретится с Валерой, и либо он сломает ее, либо она покажет ему, что такое настоящий огонь в мире, где все горят.
Она одела костюм adidas черного цвета, и они вышли из квартиры. Они шли до какого-то помещение что оказалось качалкой. Они вошли туда с Вахитом, и прошли прямо в какую-то подсобку. Где сидел: Турбо, и ещё один парень как оказался Вова( Адидас ).
— Ждём Кощея. — сказал Турбо.
— Чё ты, Валера, сам не справился позвал старших, позор — сказала Соня, сев на диван.
— Какая-ты выёбистая.
Они сидели минут пять в тишине, и тут приходит Кощей. Соня офигела.
— Кощей??? — сказала Соня.
— Крольчиха? — спросил Кощей
— Сам такой, забудь это, ты вообще тварь! Как ты мог бросить мою подругу! Она тебя так любила! Урод, почему именно ты лидер группировки!
Кощей стоял в дверном проеме подсобки, и его фигура разрезала тусклый свет лампочки пополам — одна половина лица в тени, другая — маска из стали и льда. Соня смотрела на него, и внутри нее что-то переворачивалось, как ржавый нож в ране, которая никогда не заживала.
«Крольчиха», — повторил он, и его губы растянулись в усмешке, которая не касалась глаз. Глаза оставались холодными, как прицел снайпера.
«Заткнись, — Соня встала с дивана, и каждый мускул в ее теле напрягся, как тетива лука. — Ты знаешь, как она плакала? Ты знаешь, сколько ночей она провела, глядя на телефон, как дура? Ты тварь, Кощей. Как ты можешь быть лидером, если ты даже не человек?»
Турбо присвистнул, развалившись на стуле, его глаза бегали по комнате, как крысы в лабиринте. Вова (Адидас) стоял у стены, скрестив руки, его лицо было непроницаемо, как шлем средневекового рыцаря.
Вахит шагнул вперед, но Кощей поднял руку, и жест этот был таким властным, что воздух в комнате, казалось, загустел.
«Дай ей выговориться», — сказал Кощей, и в его голосе звучала та особенная усталость, которая приходит после дюжины лет, проведенных в мире, где слова стоят дешевле пуль.
«Выговориться? — Соня засмеялась, и смех ее был горьким, как полынь. — Ты сломал ее. Она до сих пор не может смотреть на парней без дрожи. А ты тут сидишь, как царь, в своей качалке, и думаешь, что ты настоящий?»
Кощей медленно прошел к столу, сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Он достал пачку «Примы», прикурил, и дым поплыл в воздухе, как змея, обвивающая его пальцы.
«Закончила? — спросил он спокойно. — Теперь послушай меня, Крольчиха. Твоя подруга — это твоя боль. Но моя работа — держать район. И если ты такая смелая, то докажи это не словами, а делом. У нас есть проблема на Южной. И мне нужна девушка, которая не боится смотреть в глаза тем, кто хочет ее убить».
Соня стояла, и ее сердце билось где-то в горле, как птица в клетке. Она смотрела на Кощея, и в его глазах она видела не монстра, не тирана, а обычного человека, который устал быть тем, кем он стал.
«Я сделаю это, — сказала она, и ее голос дрогнул, но не сломался. — Но не для тебя, Кощей. Для себя. И помни — я буду следить за каждым твоим шагом. Если ты думаешь, что я простила — ты ошибаешься. Я просто отложила нашу встречу».
Кощей затянулся, выпустил дым в потолок, и в его улыбке проскользнуло что-то похожее на уважение, смешанное с опасностью.
«Добро пожаловать в мир взрослых игр, Крольчиха», — сказал он.
Кровь на гантелях: Южная ночь не прощает ошибок
Соня вышла из качалки, и ночной воздух ударил в лицо, как мокрая тряпка — липкий, тяжелый, пропитанный выхлопами и дешевым перегаром из соседней шаурмичной. Она закурила, и огонек сигареты дрожал в ее пальцах, как пульс загнанного зверя. За спиной хлопнула дверь, и Турбо выскочил следом, его силуэт метался в свете фонаря, как тень от костра.
«Крольчиха, погоди», — он схватил ее за локоть, и пальцы у него были холодные и скользкие, как у покойника. «Ты реально собралась на Южную? Там же Бармалей со своими шакалами. Они тебя в фарш перекрутят».
Соня стряхнула его руку, и в ее взгляде полыхнуло что-то такое, от чего Турбо попятился, споткнувшись о бордюр.
«Ты боишься? — усмехнулась она, и усмешка эта была острее бритвы. — Сиди в своей норе, крыса. Я справлюсь».
Турбо хотел что-то сказать, но передумал, только сплюнул под ноги и исчез в темноте, как призрак, которого никто не звал.
Полчаса спустя Соня стояла у заброшенного автосервиса на Южной, и стены его были исписаны граффити — кривые рожи, цифры, символы, которые читались только теми, кто умел читать кровь. Внутри горел тусклый свет, и оттуда доносились голоса — низкие, гортанные, похожие на рык цепных псов.
Она толкнула дверь, и ржавые петли завыли, как раненый зверь. Внутри было накурено так, что глаза защипало, и в сизом тумане плавали фигуры — пять, шесть, семь человек. В центре, на перевернутой бочке, сидел Бармалей — лысый, с шрамом через все лицо, и в его руках тускло блестела монтировка.
«О, глядите, — протянул он, и голос его скрипел, как несмазанный механизм. — Кощей бабу прислал. Вы что там, мужиков перевели?»
Соня шагнула вперед, и её каблуки цокали по бетонному полу, как тиканье бомбы.
«У меня предложение, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё горело адским пламенем. — Ты убираешь своих псов с нашей территории. А я не выцарапываю тебе глаза этой монтировкой».
Бармалей засмеялся, и смех его был похож на карканье ворона. Но в глазах его мелькнуло что-то странное — не страх, нет, уважения там тоже не было. Это был интерес. Голодный, животный, опасный интерес, от которого у Сони по спине побежали мурашки, холодные, как могильные плиты. Он медленно поднялся, и монтировка в его руках качнулась, как маятник, отмеряющий секунды до катастрофы.
«А ты смелая», — сказал Бармалей, и в его голосе проступила та самая усталость, что была у Кощея, только с другой стороны баррикад. «Я таких люблю. Они дольше живут… или громче кричат. Садись, поговорим как люди».
Он указал на стул, и стул этот стоял в центре комнаты, как алтарь, на котором приносили жертвы.
Соня смотрела на него, и в её голове проносились картинки прошлого — Крольчиха, её слезы, телефон, который молчал годами. Она знала, что пути назад нет. Что она уже перешагнула черту, за которой начинается другая жизнь — там, где слова заменяют пули, а улыбки режут глубже ножа.
И она села. Медленно, плавно, как хищник, который готовится к прыжку.
«Я тебя слушаю», — сказала она, и в её голосе звучала сталь, закалённая в огне личных потерь.
Бармалей наклонился к ней, и расстояние между ними сократилось до выдоха. От него пахло потом, железом и чем-то сладковатым, что Соня не могла опознать — но интуиция кричала: «Опасно!». Его глаза бегали по её фигуре с той особенной жадностью, от которой у каждой девушки в этом мире включается режим «бей или беги».
«А ты ведь хочешь не просто территорию защитить, да? — прошептал он, почти касаясь её щеки. — Я вижу. Ты ищешь причину. Повод. Чтобы перестать быть той тихой девочкой, которая плачет по ночам. Хочешь, я дам тебе этот повод, Соня?»
Он знал её имя. У неё похолодело внутри, но она не отвела взгляда. Второй раз за ночь она встретилась с человеком, который читал её как открытую книгу, и это пугало больше, чем любой ствол, приставленный к виску.
«Ты и правда так думаешь, Бармалей? — тихо спросила она, и в её голосе проступил тот самый стальной оттенок, который заставил даже его замереть. — Или ты просто надеешься, что я сломаюсь быстрее твоих шестерок?»
Она медленно расстегнула верхнюю пуговицу своей куртки, и в помещении повисла тишина, более плотная, чем дым.
Соня расстегнула куртку медленно, как змея сбрасывает старую кожу, и под ней не было брони — только тонкая майка, обтягивающая каждую линию ее тела, каждый шрам, оставленный невидимыми ножами прошлого. Бармалей сглотнул, и кадык его дернулся, как рыболовный поплавок на мертвой воде.
«Ты думаешь, это меня купит?» — прохрипел он, но пальцы его уже сжали монтировку сильнее, будто ища опору в металле.
Соня улыбнулась той улыбкой, что не касается глаз — ледяной, как зимнее небо над пустырем. «Я думаю, ты уже купился, когда впустил меня сюда. А теперь у тебя есть выбор: либо мы договариваемся, либо я показываю тебе, почему на районе меня называют не Крольчихой, а Смертью в кроссовках».
Сзади кто-то засмеялся нервно, и смех этот разбился о стены, как стекло. Один из шестерок Бармалея — тощий парень с татуировками на шее — шагнул вперед, и в руке его блеснуло лезвие.
«Слышь, Бармалей, давай я ей мозги вправлю, а то баба совсем берега потеряла».
Бармалей не ответил. Он смотрел на Соню, и в его глазах боролись два зверя: один хотел разорвать её на куски, второй — посадить на колени и узнать, что скрывается за этой сталью.
«Убери нож, Шкалик», — сказал он тихо, и голос его прозвучал как приговор. — «Она не для твоих рук».
Шкалик замер, не веря своим ушам. Соня тоже замерла, чувствуя, как воздух между ними накаляется до предела. Бармалей резким движением отбросил монтировку в сторону, и та со звоном покатилась по бетону, застыв у ног Сони, как подарок или предупреждение.
«Ты хочешь серьезного разговора?» — он наклонился к ней, и теперь его губы были в сантиметре от ее уха, горячие, как дыхание печи. — «Тогда давай уйдем отсюда. Вдвоем. Подальше от ушей, которые слышат только то, что им выгодно».
Соня повернула голову, и их глаза встретились. В его зрачках плясали огни, отражая грязную лампочку под потолком, но в глубине там было что-то другое — темное, древнее, зовущее.
«И где же?» — спросила она, и голос её дрогнул, впервые за эту ночь.
Бармалей улыбнулся — не хищно, нет, почти человечно, и от этого стало страшнее. «У меня есть место. Там, где не светит луна и не слышно никого, кроме нас».
Он протянул руку, и ладонь его была широкой, изрезанной шрамами, как карта войны. Соня смотрела на эту руку, и перед глазами проносились все дороги, что привели её сюда — кровь на гантелях, слезы Крольчихи, пустота в душе, которую ничем не заполнить.
Турбо прячется в тени, и кровь его пульсирует в ушах. Он охреневает, видя, как Соня берет эту руку. Встает. И идет за Бармалеем в ночь, где не горят фонари и не работают мобильники.
Дверь за ними захлопывается, оставляя шестерок в табачном дыму, переглядывающихся с выражением «ну и дела, мужики». А снаружи Южная ночь дышит тяжело, как загнанный зверь, и в этом дыхании слышен шепот: «Ты выбрала игру, девочка. Теперь танцуй».