Она боевая сестра Вахита.

Соня шагнула за порог, и Южная ночь ударила её в лицо — липкая, как пот на затылке, густая, как патока на зубах Бармалея. Она чувствовала ладонь этого зверя в своей руке: горячая, грубая, мозолистая, будто он всю жизнь не деньги считал, а кирпичи таскал. Или глотки рвал. Какая разница? Пальцы переплелись, и ток побежал по венам, как электричество по ржавым проводам — искрило, шипело, но не обрывало цепь.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она, не глядя на него, вглядываясь в темноту переулка, где фонарь моргал, как пьяный матрос.

— Знаю, — ответил Бармалей, и голос его звучал гуще, чем смола. — Ты та, которая приходит, когда у человека есть что терять. Ты не мусор, не бывшая, не тёлка на час. Ты — игла в стоге сена. И я хочу знать, чья ты игла.

Он резко дернул её в сторону, в арку, где пахло мочой и дешёвым пивом. Стены сжались, как лёгкие астматика. Соня упёрлась спиной в кирпичи, а Бармалей навис сверху — гора мышц, шрамов и пота, от которого за версту несло опасностью.

— Я ничья, — выдохнула она, и в голосе её звякнул металл. — Я сама по себе. Как пуля в патроне.

— Пуля летит туда, куда её послали, — он наклонился ниже, и теперь его губы почти касались её губ. Между ними не было воздуха — только жар, как из топки. — Или ты думаешь, я не знаю, кто натравил тебя на меня? Турбо? Он что, решил, что Бармалей сдастся бабе?

Соня усмехнулась, и усмешка эта была острее ножа.

— Турбо — мелкая сошка. Он думает, что контролирует меня, потому что дал мне кроссовки и ключи от квартиры. Но он не знает, что я ношу в сумочке.

— И что же? — Бармалей провел пальцем по её скуле, и прикосновение это обожгло, как сигарета.

— Ничего, — она подняла руку и схватила его за запястье — резко, сильно, пальцы впились в шрамы. — Я пустая, Бармалей. Мне нечего терять. А когда человеку нечего терять, он становится самой страшной силой на свете.

Он замер. В его глазах вспыхнуло что-то — уважение? Страх? Или то самое древнее, что живёт в каждом хищнике, когда встречает равного?

— Тогда, — прошептал он, и дыхание его коснулось её губ, — давай проверим, кто кого сломает первым. Он стал обнимать Соню, она достала из сумочки нож, пока он не видел, когда он начал её целовать она вонзила нож прям в глотку.

— Ого, ну это срок. — сказал Турбо, выходя из-за дерева.

— Чё так пугать? — Соня вытерла нож, и осторожно положила в руку Бармалею. — Пошли, пока его не пришли.

Турбо хмыкнул, когда лужа крови под Бармалеем расползлась, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Соня чувствовала, как нож в её руке ещё вибрирует — кости хрустнули, хрящи разошлись, и этот звук въелся под кожу, как заноза.

— Ты как? — Турбо подошёл ближе, и в его голосе сквозило что-то странное — не забота, а любопытство, с которым смотрят на подопытную крысу.

Соня подняла на него глаза. В темноте переулка его лицо казалось вырезанным из серого картона — плоское, без теней, без глубины.

— Нормально, — ответила она и почувствовала, как губы дрогнули. Не от страха. От холода, который разливался внутри, как жидкий азот. — Ты видел? Он меня поцеловал перед смертью.

— Видел, — Турбо сунул руки в карманы и пнул ногой камешек. — Красиво. Как в кино.

— В кино всегда вытирают кровь после титров, — Соня подошла к стене и прислонилась лбом к кирпичам. Шершавая поверхность царапала лоб, но боль отрезвляла. — А у нас титров не будет. Мы просто исчезнем.

— Исчезнем, — повторил Турбо, и в этом эхе прозвучала тоска. — Знаешь, Сонька, я ведь тоже пустой. Как патрон, который уже выстрелили.

Она обернулась. Впервые за долгое время она посмотрела на Турбо не как на заказчика, не как на хозяина, а как на человека. У него были морщины у глаз — мелкие, как трещины на старом фарфоре. И седина на висках, спрятанная под краской.

— Ты боишься? — спросила она тихо.

— Боюсь, — признался он, и голос его сорвался, как струна на старой гитаре. — Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, зачем я всё это делаю. Что останутся только деньги и пустота.

Соня подошла к нему вплотную. Между ними пахло железом и ночной сыростью.

— Тогда давай бояться вместе, — сказала она и положила ладонь ему на грудь. Сердце билось глухо, как метроном, отсчитывающий последние такты. — Пока не сломаемся.

Турбо накрыл её руку своей. Ладонь была холодной, но в пальцах дрожала жизнь.

— Пошли, — выдохнул он. — Пока нас не нашли.

И они шагнули в темноту — две тени, слипшиеся в одну, как два куска пластилина, которые уже не разделить. Лужа крови за их спинами темнела, впитываясь в асфальт, и только запах смерти висел в воздухе, как обещание новой беды.

Они шли спокойно, молча. Валера довёл её до дома. Обнявший её, ударив по спине слегка, он потерялся в темноте. Соня зашла домой.

Соня вошла в прихожую, и запах варёной гречки ударил в нозри — приторный, домашний, чужой. Она скинула кроссовки, и носки прилипли к линолеуму, как улитки. Вахит сидел на кухне, ссутулившись над чашкой чая, и его спина казалась горой, готовой обрушиться.

— Где шлялась? — голос его прозвучал глухо, как удар подушкой.

Соня промолчала. Она подошла к раковине, включила воду, и струя хлестанула по пальцам ледяной болью. Кровь под ногтями — её? Бармалея? — расплывалась розовым, как заря на мутном небе.

— Я с Валерой была, — сказала она, не оборачиваясь.

Чашка звякнула о стол. Тишина набухла, как грозовая туча.

— С каким Валерой? — Вахит поднялся, и стул скрипнул, как раненый зверь.

— С Турбо, — Соня вытерла руки о джинсы, и мокрые разводы остались на ткани, как следы пальцев. — С твоим лучшим другом.

Вахит замер. В венах его пульсировало что-то древнее — братская кровь, замешанная на ревности и звериной защите. Он подошёл к ней, встал вплотную, и его дыхание обожгло макушку.

— Зачем? — слово вырвалось хрипом, как у астматика.

Соня повернулась. Их разделял сантиметр — толщина лезвия. Она смотрела в его глаза, и видела там себя — маленькую, разбитую, но не сломленную.

— Затем, что он живой, — ответила она, и голос дрогнул, как струна перед разрывом. — Затем, что он не смотрит на меня как на обузу. Затем, что он…

Она замолчала. Слова застряли в горле, как кость.

— Что он? — Вахит схватил её за плечи, и пальцы впились в кожу, оставляя синяки — синие цветы на бледном поле.

— Он меня видит, — выдохнула Соня, и слёзы, наконец, брызнули — горячие, солёные, как морская вода. — Ты смотришь на меня и видишь мусор, который надо спасти. А он видит пулю, которая летит к цели.

Вахит отпустил её. Руки повисли плетьми. Он отступил на шаг, и лицо его осунулось, будто с него содрали маску.

— Ты дура, — сказал он, и в голосе не было злости — только горечь, как от полыни. — Турбо — псих. Он сломает тебя, как игрушку, и выбросит.

— Может быть, — Соня вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и на коже остались разводы — чёрные, как сажа. — Но он хотя бы держит меня, пока я не разбилась. А ты… ты боишься, что я испачкаю твой идеальный пол.

Она прошла мимо него, и плечо задело его грудь — искра, электрический разряд. В комнате было темно, и свет уличного фонаря резал глаза, как нож.

— Я люблю тебя, дуру, ты у меня единственная, вдруг с тобой что случиться, ты моя самая любимая и маленькая сестра.. — прошептал Вахит ей в спину, и слова эти упали в тишину, как камни в колодец.

Соня остановилась. Не обернулась.

— Знаю, — ответила она, и дверь захлопнулась, отсекая их друг от друга — два осколка одного стекла, которое уже не склеить.

Соня закрыла дверь комнаты, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Она прислонилась спиной к деревянной панели, и древесина впитала дрожь её тела — мелкую, частую, как пульс колибри в предсмертной агонии. В груди разрасталось что-то чёрное и вязкое, похожее на смолу, которую варят из чужих костей.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё там, на кухне, когда она увидела глаза брата — две бездонные ямы, в которых тонуло всё: её детство, её страх, её последняя надежда на то, что хоть кто-то в этом мире не хочет её переделать.

Соня сползла по двери на пол, и линолеум встретил её холодом — равнодушным, как лицо покойника. Она расстегнула куртку, и запах смерти вырвался наружу, смешиваясь с запахом пота и городской пыли. Запах Бармалея. Его кровь засохла у неё под ногтями, и теперь эти полумесяцы грязи казались траурными лентами.

— Маленькая сестра, — прошептала она в пустоту, и слова зазвенели, как разбитое стекло. — Он назвал меня маленькой сестрой.

В груди что-то оборвалось — нежно, как лепесток. Она вспомнила, как Вахит учил её завязывать шнурки на старых кедах, как вытирал слёзы после разбитых коленок, как обещал, что никто её не тронет, пока он жив. Но он жив, а мир всё равно лезет к ней своими грязными руками. И Бармалей, и Турбо — все они хотят кусок от неё.

Соня поднялась на ноги и подошла к зеркалу. Из стекла на неё смотрела чужая — растрёпанная, с синяками под глазами, с губами, которые ещё помнили поцелуй мёртвого.

— Ты кто? — спросила она своё отражение.

Отражение молчало. Только губы шевелились, повторяя беззвучно: «Я ничья. Я пустая. Я игла в стоге сена.»

Она включила воду в ванной, и пар пополз по стенам, как призрак. Стянула футболку через голову, и в тишине звук разрываемой ткани прозвучал как крик. Под футболкой — синяки от пальцев Вахита, синие, как грозовое небо. Следы любви. Следы власти.

Соня шагнула под душ, и вода обожгла кожу — горячая, почти кипяток. Она хотела смыть всё: кровь, грязь, чужие прикосновения. Но когда вода стекала в слив, ей казалось, что она смывает себя — слой за слоем, как краску со старой куклы.

Она закрыла глаза, и под веками вспыхнуло лицо Турбо. Его голос, когда он сказал, что боится проснуться пустым. Его рука на её руке. Его тоска — тяжёлая, как свинцовый плащ.

— Я тоже пустая, — прошептала она воде, и голос её утонул в шуме. — Но я хотя бы не боюсь в этом признаться.

Дверь в ванную скрипнула. Соня открыла глаза — Вахит стоял на пороге, и пар обвивал его фигуру, как саван.

— Прости, — сказал он, и слово это упало в пар, тяжёлое, как камень. — Я не хотел… я просто боюсь за тебя.

Соня не ответила. Она смотрела на него сквозь пелену воды, и в глазах её плескалась бездна.

— Поздно, — выдохнула она. — Я уже не та, кого ты боялся потерять.

И дверь закрылась — медленно, с молящим скрипом. А она осталась одна, под горячей водой, смывая себя, чтобы завтра стать кем-то другим.