Когда деревья были выше

Пов: Юна

Утро в башне Гриффиндора было зябким. Холод пробирался сквозь щели в старых рамах, и я проснулась от того, что пальцы на ногах совсем заледенели. Я потянулась, чтобы поправить одеяло, и взгляд сам собой упал на тумбочку.

Окно было приоткрыто. Не настежь, а так, как бывает, когда кто-то тихо пробрался ночью, а потом так же тихо ушёл, оставив после себя только запах морозного воздуха. На тумбочке лежал сложенный вчетверо пергамент. Я села, подтянув колени к груди, и развернула его.

Почерк был знакомый — аккуратный, с острыми углами, будто каждое слово Селин выводила, крепко сжимая перо.

«Приходи в 22:00 на Астрономическую башню. С.П.»

С.П. — Селин Пармантье. Мы придумали эту подпись, когда нам было по десять, и считали, что если писать инициалы, то письма становятся секретными документами.

Я улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула, потому что следом за ней пришла тяжесть — та самая, от которой сжимается горло. Три месяца. И она даже не села рядом, чтобы просто сказать «привет», а оставила записку, как будто боялась, что голос её выдаст. Или боялась, что я не захочу слушать.

Я сжала пергамент в кулаке, потом аккуратно разгладила и спрятала под подушку. Пусть полежит там, пока я буду делать вид, что у меня обычный день.

День тянулся, как переваренная ириска. На трансфигурации я превратила чашку в лягушку, которая тут же прыгнула мне на плечо, и Макгонагалл посмотрела на меня так, будто подозревала, что я сделала это специально. На зельях Питер всё время косился на меня, будто хотел спросить, всё ли в порядке, но не решался. А на ужине Сириус просто притянул меня к себе, уткнулся носом в волосы и тихо сказал:

— Ты сегодня как на иголках. Если хочешь, я могу пойти с тобой. Или могу постоять за углом и делать вид, что просто любуюсь луной.

Я покачала головой, прижимаясь к нему крепче:

— Нет. Это нужно сделать одной. Или… не одной, но без зрителей.

Он кивнул, не обижаясь, просто поцеловал меня в макушку:

— Тогда я буду здесь. Когда ты вернёшься. И если ты захочешь просто лечь и молчать — я буду молчать вместе с тобой.

Я улыбнулась ему, и на этот раз улыбка была настоящей:

— Спасибо. За то, что ты не требуешь, чтобы я всё сразу распутала.

В двадцать два ноль-ноль я стояла у подножия винтовой лестницы, ведущей на Астрономическую башню. Ветер трепал мантию, забирался под воротник, и я куталась в шарф, который когда-то дала мне Селин — тот самый, из Шармбатона. Я не знала, зачем взяла его. Наверное, просто хотела, чтобы между мной и холодом было что-то, что помнило её руки.

Лестница скрипела под ногами, и каждый скрип отдавался где-то в груди, будто предупреждал: «Осторожно. Сейчас всё изменится».

Наверху было пусто. Луна висела низко, огромная и жёлтая, как старый фонарь. И только у самого парапета, там, где ветер был особенно злым, стояла Селин. Она не обернулась, когда я поднялась, будто ждала, что я сама подойду.

Я подошла. Встала рядом. Мы смотрели на замок, на чёрные силуэты башен, на редкие огоньки в окнах.

— Ты оставила окно открытым, — тихо сказала я. — Я проснулась, а там холод такой, будто зима решила зайти на минутку.

Селин слабо улыбнулась, не поворачиваясь:

— Прости. Я хотела постучать, но… струсила. А потом подумала, что записка — это как щит. Если ты не придёшь, я смогу сказать себе, что это ничего не значило.

Я вздохнула, чувствуя, как слова наконец-то начинают складываться в предложения:

— Я не написала, потому что боялась. Боялась, что если напишу, то придётся признать, что я уехала. Что я оставила тебя там. Что я выбрала что-то другое, и это сделает тебе больно. А я не хотела делать тебе больно. Даже случайно.

Селин наконец повернулась ко мне. В её глазах было столько всего — и обида, и облегчение, и усталость, — что мне захотелось просто обнять её и не отпускать.

— Знаешь, — тихо сказала она, — больнее всего было не от того, что ты уехала. Больнее было от тишины. От того, что мир продолжал крутиться, а от тебя не было ни слова. Как будто ты просто стёрлась.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как к горлу подступает ком:

— Прости меня. Пожалуйста. Я была трусихой. Я думала, что если не скажу «прощай», то смогу вернуться. А потом поняла, что возвращаться некуда, потому что всё меняется. И я не знала, как написать об этом.

Селин помолчала, потом тихо сказала:

— Простить — это не значит забыть. Но я попробую. Потому что без тебя там, в Шармбатоне, всё было как будто наполовину.

И тут она вдруг хихикнула — совсем по-старому, как в те дни, когда мы прятались от грозы и смеялись над тем, как наши волосы превращаются в проволоку от влажности.

— А ещё я влюбилась, — выпалила она, глядя куда-то в сторону, будто боялась посмотреть на меня. — В Северуса.

Я чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась, потому что видела, что для неё это серьёзно.

— Он… достаточно неплохой, — осторожно сказала я, вспоминая наши редкие разговоры. — Мы общаемся редко, но общаемся. Он умный. И… он не такой колючий, каким хочет казаться.

Селин кивнула, будто мои слова были ей очень нужны:

— Да. Он такой. Он смотрит на всех так, будто они его раздражают, а потом вдруг замечает, что у тебя шарф распустился, и молча протягивает иголку. И ты понимаешь, что он всё видит. Просто не хочет, чтобы кто-то знал.

Мы обе рассмеялись, и этот смех был как глоток тёплого чая после долгого холода.

— Знаешь, — сказала Селин, поворачиваясь ко мне, — я думала, что если приеду сюда, то всё будет как раньше. Что мы сразу станем теми девочками, которые ели яблоки в оранжерее. А оказалось, что мы уже другие. У тебя есть Сириус. У меня есть… ну, Северус, которого я боюсь даже позвать на прогулку. И у нас у обеих есть этот год, который давит на плечи.

Я кивнула, чувствуя, как слёзы наконец-то прорываются наружу — не горькие, а какие-то светлые, как будто вместе с ними уходило то самое чувство вины, которое я носила с собой столько месяцев.

— Мы другие, — прошептала я. — Но мы всё ещё мы. И это главное.

Селин шагнула ко мне, и мы обнялись — крепко, до хруста в костях, как обнимаются те, кто слишком долго был далеко. И мы обе начали плакать — не от горя, а от счастья, от того, что наконец-то смогли сказать друг другу то, что копилось внутри.

— Прости, что я была такой трусихой, — шептала я ей в плечо.

— Прости, что я ждала от тебя невозможного, — шептала она в ответ.

Когда мы наконец отпустили друг друга, глаза у обеих были красными, но лица — спокойными.

— Знаешь, — сказала Селин, вытирая слёзы рукавом, — я тут подумала. Может, мы не сможем вернуть то время. Но мы можем сделать новое. Например, можем вместе варить зелье, которое не взорвётся. Или можем пойти на квиддич, и ты будешь кричать с трибуны, а я буду делать вид, что мне всё равно, но на самом деле буду слушать. Или можем просто сидеть тут и смотреть на луну.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри снова появляется то самое тепло, которое я боялась потерять:

— Давай начнём с зелья. А потом посмотрим.

Она хмыкнула, но в этом хмыканье было столько радости, что оно звучало как «спасибо»:

— Договорились. Но предупреждаю: я всё ещё помню, как ты путаешь полынь с мятой.

Я стукнула её по плечу:

— Зато я помню, как ты умеешь заставить любого преподавателя улыбнуться. Даже если он этого не хочет.

Мы стояли, глядя друг на друга, и в этот момент весь мир — с его войнами, страхами и тяжёлыми годами — вдруг стал чуть меньше. Потому что рядом был кто-то, кто знал тебя настоящую. Кто помнил, как ты дрожала от холода и как боялась летать. И кто всё равно был рядом.

Когда я спустилась вниз, Сириус ждал меня у подножия башни. Он не спрашивал, что случилось. Просто подошёл, обнял, и я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно.

— Всё хорошо? — тихо спросил он.

Я кивнула, не поднимая головы:

— Да. Теперь всё будет хорошо.

Он улыбнулся, хотя я не видела этого, просто почувствовала по тому, как расслабились его плечи:

— Тогда пойдём. Завтра снова будет длинный день. А сегодня… сегодня ты заслужила просто поспать.

Я взяла его за руку, и мы пошли по тёмному коридору, а где-то наверху, на самой высокой башне Хогвартса, луна всё так же светила, будто знала, что сегодня одна старая дружба наконец-то перестала кровоточить и начала заживать.