Когда деревья были выше

Пов: Юна

Ноябрь в Хогвартсе не просто наступал — он врывался. С ледяным ветром, который пробирался сквозь щели в окнах, с серым небом, будто кто-то смыл все краски, и с тем особенным холодом, который забирается под кожу и заставляет держаться поближе к камину.

Мы сидели в гостиной Гриффиндора — тесной, тёплой, пропахшей воском и старым деревом. Марлин что-то чертила на пергаменте, хмурясь так, будто от этих расчётов зависела судьба мира. Мэри пыталась заставить вязаного дракона шевелиться, но он упрямо оставался драконом из пряжи. Питер нервно теребил край свитера, время от времени поглядывая на дверь, будто ждал чего-то. Лили и Джеймс устроились на полу, прижавшись друг к другу, и Лили тихо читала ему что-то вслух — не учебник, а какой-то старый сборник стихов, и Джеймс кивал, будто каждое слово было для него важным.

А я… я сидела у окна, прижимая к себе тот самый блокнот из Шармбатона. Пальцы сами листали страницы, и я улыбалась над строчками про метлу, которая «пыталась сбросить меня, как упрямый осёл сбрасывает седока».

Сириус плюхнулся рядом, положил подбородок мне на плечо и заглянул в блокнот:

— Что это? Твои тайные любовные стихи?

Я стукнула его по руке:

— Это мой дневник из Шармбатона. Там про то, как я боялась летать и как Селин дала мне свой шарф, потому что я дрожала, как лист на ветру.

Он чуть нахмурился, будто пытался вспомнить имя:

— Селин… та самая? Твоя первая подруга там?

Я кивнула, провела пальцем по обложке:

— Да. Мы были неразлучны. А потом я уехала, и всё как-то… оборвалось. Я даже не попрощалась как следует. Просто собрала вещи и улетела, будто если не скажу «до свидания», то не будет так больно.

Сириус помолчал, потом тихо сказал:

— Знаешь, иногда «до свидания» звучит как «прощай навсегда». А ты просто хотела оставить дверь приоткрытой.

Я улыбнулась, уткнувшись лбом ему в плечо:

— Ты иногда говоришь такие вещи, что я забываю, какой ты на самом деле хулиган.

Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке было столько нежности, что она почти не походила на браваду:

— Я просто тренируюсь быть тем парнем, который умеет говорить правильные слова, когда это нужно.

А потом всё изменилось.

На следующее утро Большой зал гудел, как растревоженный улей. Даже профессор Макгонагалл, проходя между столами, выглядела так, будто ей хотелось просто закрыть уши и пройти мимо.

— Тихо! — рявкнула она, и зал послушно стих, хотя напряжение всё ещё висело в воздухе, как пар над котлом. — У нас сегодня гость. Вернее, гостья. По программе обмена. Из Шармбатона. Она проведёт у нас три месяца, будет учиться, знакомиться с нашими методами… и, надеюсь, не попытается превратить наши котлы в лебедей.

По залу прокатился нервный смешок.

И тут в дверях появилась она.

Селин.

Она стояла, выпрямившись, в новой мантии Хогвартса, которая сидела на ней чуть непривычно, будто она всё ещё чувствовала тяжесть шармбатонского бархата. Её волосы были собраны в тугую косу, но несколько прядей всё равно выбились и падали на лицо, как всегда. Она смотрела прямо перед собой, не улыбаясь, но и не пряча взгляд — просто оценивала, как делают те, кто привык быстро понимать, где безопасно, а где лучше держать палочку наготове.

Макгонагалл кивнула на шляпу, лежащую на табурете:

— Распределение.

Селин подошла, села, и шляпа, едва коснувшись её головы, тут же рявкнула:

— СЛИЗЕРИН!

Зал замер на секунду, а потом снова загудел, но уже тише, осторожнее.

Слизеринцы переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то пожал плечами, но в целом встретили её спокойно — как ещё одну деталь, которую нужно вписать в привычный порядок. Селин встала, кивнула, будто это было именно то, чего она ожидала, и пошла к своему столу, не оглядываясь.

Но когда она проходила мимо нашего стола, её взгляд на секунду зацепился за меня.

И я увидела, как её лицо дрогнуло. Всего на миг. Как будто она хотела улыбнуться, но не позволила себе. А потом она просто кивнула — коротко, почти незаметно — и села рядом с Эйвери, который тут же что-то ей сказал, и она ответила, и вот она уже снова была той самой Селин: собранной, уверенной, той, которая не показывает, что внутри у неё всё дрожит.

Я сидела, сжимая вилку так, что пальцы побелели.

— Это она? — тихо спросил Сириус, глядя туда, где Селин теперь сидела за столом Слизерина, спокойно отвечая на вопросы, будто родилась среди этих зелёных и серебряных знамён.

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

— Три месяца, — прошептала я. — Она здесь на три месяца. А потом уедет обратно.

Мэри, которая всё это время молчала, вдруг наклонилась вперёд:

— Знаешь, Юна, это как если бы кто-то взял и принёс тебе кусочек твоего прошлого прямо в гостиную. И теперь ты не можешь его игнорировать.

Я слабо улыбнулась:

— Или можешь. Три месяца — это не так уж и много. Можно просто… не сталкиваться.

Питер, который всё это время сидел тихо, вдруг поднял голову:

— А можно подойти и сказать: «Привет. Ты всё ещё носишь косу, из которой вечно выбиваются пряди».

Я посмотрела на него, и в его глазах было столько тихой поддержки, что мне захотелось просто обнять его и не отпускать.

— Может, ты и прав, — тихо сказала я. — Может, именно так и нужно. Не как «мы теперь чужие», а как «мы всё ещё те самые девочки, которые прятались от грозы в оранжерее».

Первая настоящая встреча случилась не в коридоре и не у камина. Она случилась на зельях.

Лайла стояла у доски, объясняя состав, а мы все склонились над котлами. Питер что-то бормотал себе под нос, сверяясь с записями. Марлин мешала зелье так, будто это был не отвар, а танец. А я старалась не смотреть в сторону слизеринского ряда. Старалась.

Но потом раздался голос — тихий, но такой знакомый, что у меня внутри всё сжалось.

— Юна.

Я подняла голову. Селин стояла у соседнего котла, держа в руках пучок полыни. Её взгляд был прямым, без всякой мягкости.

— Почему ты даже не написала? — спросила она, и в этом вопросе не было ни слёз, ни крика. Только холодная, горькая правда. — Ни строчки. Я ждала письмо. Потом ещё одно. Потом перестала. Но всё равно каждый раз смотрела на сову, будто она вдруг принесёт хоть что-то. Хоть «я жива». Хоть «мне страшно». Хоть что-нибудь. А ты молчала.

У меня пересохло во рту. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова рассыпались, как сухие листья.

— Я… — начала я. — Я не знала, что писать. Я думала, если напишу, будет ещё больнее. Для тебя. Для меня.

Селин покачала головой, будто стряхивала с себя эту попытку оправдаться:

— Не надо про «для меня». Не надо про благородство. Просто… ты могла написать. Одну строчку. «Я уехала». «Я дышу». «Мне тяжело». Но ты не написала. И это было громче любого письма.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Прости, — прошептала я, и это слово было таким маленьким, таким жалким по сравнению с тем, что она чувствовала. — Прости, что я сделала это так. Что я просто исчезла.

Селин на секунду закрыла глаза, будто пыталась удержать что-то внутри. Потом снова открыла и посмотрела на меня — уже не с обидой, а с усталостью:

— Простить — это не значит забыть, Юна. И не значит, что мы сразу станем как раньше. Но… я здесь. На три месяца. И если ты хочешь, мы можем попробовать. Не как раньше. А как сейчас.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком:

— Хочу. Очень хочу.

Она чуть заметно кивнула в сторону котла:

— Тогда давай сначала не взорвём это зелье. Полынь надо класть в самом конце. Ты всегда забываешь.

Я слабо рассмеялась, и этот смех был дрожащим, но настоящим:

— Спасибо. За полынь. И за то, что ты всё ещё помнишь.

Селин чуть приподняла уголок губ — не улыбка, а скорее намёк на неё:

— Кто-то же должен помнить.

Когда урок закончился, я хотела пойти за ней, но Лайла остановила меня лёгким кивком:

— Дай ей время. Слизерин — не то место, где можно сразу показывать, что тебе кто-то важен.

Я остановилась, сжала в руках блокнот, который сама не заметила, вытащила из кармана.

— Она права, — тихо сказал Сириус, подходя и кладя руку мне на спину. — Три месяца — это мало. Но это не значит, что нужно пытаться прожить их за один день.

Я прислонилась к его плечу, чувствуя, как дрожь понемногу уходит:

— Просто… я так боялась, что она меня не простит.

Он поцеловал меня в висок — тихо, спокойно:

— Иногда прощение — это не слово. Иногда это просто «я всё ещё тут, и я не отвернулась». А она не отвернулась.

Так начался этот ноябрь. С холода, с ветра, с того, как прошлое вдруг постучалось в дверь не как призрак, а как живая, настоящая Селин — с её обидой, с её гордостью, с её знанием, когда класть полынь, и с её тихим согласием попробовать снова. И пусть она сидела за другим столом, пусть её мантия была зелёно-серебряной, а не красно-золотой — между нами всё ещё тянулась тонкая, но прочная нить. Та самая, что сплеталась в оранжерее, под дождём, из шёпота и общих секретов.

И сейчас она просто ждала, когда мы научимся говорить по-новому.