Когда деревья были выше

Пов: Юна

Лаборатория пахла так, как пахнет только у Лайлы: сухой лавандой, корицей, чуть-чуть — мелом и чем-то ещё, очень старым, будто запах прятался в камнях стен веками. Питер сидел в углу, снова уткнувшись в книгу, и я уже хотела просто тихо выйти, чтобы не мешать, но тут из двери в смежную комнату вышла Лайла. В руках у неё был потрёпанный блокнот. Обложка выгорела, уголки были смяты, а на корешке виднелась царапина — будто его много раз роняли и снова поднимали.

Она остановилась, посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Питера, будто проверяя, не слишком ли тут шумно, и тихо сказала:

— Юна. На, держи. Это твой блокнот из Шармбатона. Я нашла его, когда разбирала вещи в доме Скарлеттоа. Там столько коробок стояло в кладовке, что я думала, сойду с ума. А потом наткнулась на эту стопку старых тетрадей, и на обложке было твоё имя.

Я замерла. Пальцы будто сами потянулись к блокноту, но я остановилась, не дотронувшись.

— Из Шармбатона… — прошептала я, и слово прозвучало как чужое. — Я… я оставила его, когда уезжала. Думала, он мне больше не нужен. Что всё, что там написано, осталось там.

Лайла не стала ничего обещать про «всё будет хорошо». Она просто протянула его чуть ближе, давая мне время решить, хочу ли я его брать.

— Там не великие тайны, — тихо сказала она. — Там про первые дни, когда ты не знала, куда идти по коридорам, потому что они всё время менялись. Про твою первую игру в квиддич на французской площадке, где ветер сбивал с метлы даже опытных игроков. Про девочку по имени Селин, которая дала тебе свой шарф, потому что ты дрожала от холода и страха. И про мальчика, который однажды сказал тебе что-то глупое, а ты записала это, будто это было самое важное слово на свете.

У меня в горле встал ком. Я сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Питер в углу замер, будто понял, что сейчас нельзя шуметь.

— Я не уверена, что смогу… — начала я, и голос дрогнул. — Что если я открою, а там всё такое… далёкое? А мне сейчас кажется, что всё такое близкое, такое настоящее, что прошлое будто не имеет права быть таким… лёгким.

Лайла чуть наклонила голову, и в её глазах было столько терпения, что мне захотелось просто уткнуться ей в плечо и выдохнуть.

— Не обязательно читать прямо сейчас. И не обязательно понимать, зачем ты это писала. Пусть он просто будет. Как окно, через которое можно посмотреть на ту девочку, которой было страшно, но которая всё равно шла вперёд. Если хочешь, можешь вырвать эти страницы. Если хочешь — дописать сверху что-то новое. Или просто держать его под подушкой, чтобы знать: там есть кусочек того времени, когда ты ещё не знала, что мир может быть таким тяжёлым.

Я наконец протянула руку и взяла блокнот. Он был тёплый, будто Лайла держала его в руках долго, прежде чем отдать. Пальцы скользнули по обложке, и я вдруг вспомнила: я сама обклеила её кусочками старых карт — не настоящих, а тех, что печатают в журналах про путешествия. Мне тогда казалось, что если наклеить их, то дом станет порталом куда-то далеко.

— Спасибо, — прошептала я, прижимая его к груди. — Спасибо, что ты его не выбросила.

Лайла хмыкнула, но это было не строго, а так, будто она сама чуть не расплакалась и теперь прятала это за привычным тоном:

— Да я бы никогда. Старые вещи умеют хранить больше, чем мы думаем. Иногда они просто ждут, когда мы будем готовы снова к ним прикоснуться.

Питер, который всё это время сидел тихо, вдруг поднялся, подошёл и неловко положил ладонь мне на плечо:

— Если… если ты хочешь, я могу посидеть тут, пока ты читаешь. Или могу уйти. Или могу рассказать тебе какую-нибудь глупую историю, чтобы ты не думала о грустном.

Я слабо улыбнулась, и эта улыбка была настоящей, не натянутой:

— Знаешь, если ты просто посидишь тут и будешь бормотать про свои зелья, мне будет как раз достаточно.

Он кивнул, будто это была самая важная задача в мире:

— Ладно. Тогда я буду бормотать. Про полынь. Про то, как она странно пахнет. Про то, что её нельзя смешивать с… ну, в общем, про всякое.

Лайла посмотрела на нас обоих, потом на стопку книг, которые нужно было расставить, и вдруг сказала:

— А знаете что? Сегодня никаких идеальных полок. Сегодня пусть книги подождут.

И она села на край стола, подтянула ноги, как будто снова стала той самой Лайлой, которая не профессор, а просто подруга, и кивнула на блокнот:

— Если хочешь, можешь открыть. Если не хочешь — положи рядом. Но если ты вдруг захочешь записать что-то сегодняшнее, чтобы оно не улетело… страницы там есть.

Когда я наконец добралась до спальни, коридор уже опустел, а факелы горели тускло, будто сами устали за этот длинный день. Я села на кровать, положила блокнот на колени. Пальцы дрожали, но не от страха, а от странного, колючего предвкушения — как перед тем, как открыть дверь в комнату, где ты не был много лет.

Я открыла первую страницу.

«8 лет. Сегодня первый день. Коридоры меняются. Я потерялась три раза. Селин нашла меня у фонтана и сказала: “Не плачь. Тут все теряются в первый день”. Я не плакала. Почти».

Я провела пальцем по строчкам, написанным неуверенным, детским почерком. И вдруг почувствовала, как плечи опускаются, будто с них сняли тяжёлый плащ.

Следующая страница:

«9 лет. Я впервые села на метлу. Мне было так страшно, что я забыла заклинание взлёта. Тренер кричал, а я просто держалась за перекладину, как за спасательный круг. Потом я всё-таки взлетела. И когда я поднялась над полем, я поняла: страх не исчез. Он просто стал меньше, потому что я сделала это».

Ещё страница:

«11 лет. Первая влюблённость. Его звали Антуан. Он был на два года старше и никогда не смотрел на меня. Но однажды он сказал: “У тебя хорошие глаза”. Я записала это. Потому что если записать, оно не исчезнет».

А дальше шли короткие заметки: про то, как они с Селин прятались от грозы в оранжерее и ели яблоки, про то, как проиграли важный матч по квиддичу, но всё равно смеялись, потому что тренер сказал: «Вы хотя бы не упали с мётел». Про то, как в 16 лет она поняла, что хочет уехать, что ей нужно другое небо, другая школа, другой язык, на котором она будет думать.

Я закрыла блокнот, прижала его к груди и вдруг поняла: та девочка не исчезла. Она просто стала мной. И все её страхи, все её маленькие победы — они не пропали. Они стали фундаментом, на котором я стою сейчас.

В дверь тихо постучали, и вошёл Сириус. Он не стал включать свет, просто сел рядом, положил руку мне на спину, не спрашивая, всё ли в порядке.

— Лайла отдала мне дневник из Шармбатона, — тихо сказала я. — Там всё про ту меня, которой было восемь, потом девять, потом шестнадцать. Про то, как я училась не бояться.

Сириус кивнул, не пытаясь сказать что-то пафосное. Просто притянул меня к себе, обнял так, что стало спокойно:

— Значит, ты всегда умела быть храброй. Просто раньше ты делала это в другом месте.

Я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как напряжение, которое копилось весь месяц, потихоньку уходит.

— Знаешь, — прошептала я, — я думала, что взрослеть — это значит перестать вспоминать то время. А теперь понимаю: взрослеть — это когда ты можешь взять ту девочку за руку и сказать: «Мы справимся. Мы уже столько раз справлялись».

Сириус чуть улыбнулся, поцеловал меня в висок — тихо, спокойно, как обещание:

— Вот и хорошо. Пусть она будет с тобой. Не вместо тебя. А рядом.

Я снова открыла блокнот, на этот раз не чтобы читать, а чтобы написать. На чистой странице внизу, новым, уверенным почерком, я вывела:

«Сегодня мне страшно. Но я не одна. И это делает страх чуть тише».

И закрыла обложку. Теперь она не казалась такой далёкой. Теперь она была просто частью меня.