Когда деревья были выше

Пов: Юна

Первый месяц последнего курса пах пылью, старым пергаментом и предчувствием беды. Не той, что приходит с грохотом и вспышками, а тихой, ползучей — вроде сквозняка, который задувает свечи по углам.

Хогвартс будто проверял нас: справимся ли? Выстоим ли, когда ставки станут выше? На трансфигурации Макгонагалл смотрела на нас так, будто каждый наш промах — это трещина в будущем. На защите от тёмных искусств Люпин всё чаще говорил не про заклинания, а про страх:

— Самое опасное — не враг напротив. Самое опасное — когда ты перестаёшь замечать, как он подбирается к тебе изнутри.

Мы кивали, но в глазах друг у друга я видела: мы не знаем, как с этим жить.

А Питер… Питер начал исчезать. Не физически — он был на уроках, стоял у котла, резал ингредиенты, кивал, когда Лайла что-то объясняла. Но он будто вынимал себя из комнаты.

Однажды я заметила это на зельях. Мы варили сложный состав, где каждый шаг был как по минному полю. Я стояла рядом с ним, пыталась шутить, чтобы снять напряжение:

— Смотри, если опять перепутаешь полынь с мятой, я не буду тебя спасать. В этот раз пусть котёл решает твою судьбу.

Он слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Его пальцы дрожали, когда он брал щепотку порошка, и он тут же прятал руки в рукава мантии, будто стыдился этой дрожи.

— Ты в порядке? — тихо спросила я, наклоняясь ближе.

— Да, — слишком быстро ответил он. — Просто… голова немного кружится. Тут душно.

Но я знала Питера. Когда ему было душно, он открывал окно. Когда ему было страшно, он спрашивал: «А если я сделаю вот так, что будет?» А сейчас он просто смотрел на котёл, будто надеялся, что зелье само всё сделает за него.

После урока я поймала его у двери:

— Питер, подожди. Ты точно ничего не хочешь рассказать? Мы же команда. Если что-то давит — мы можем просто посидеть, не решая ничего. Или можем решить всё сразу. Но не делай вид, что всё нормально, если это не так.

Он замер, сжал кулаки, потом медленно разжал их, будто приказывал себе не дрожать:

— Я… я просто боюсь, Юна. Боюсь, что в этом году от меня будет мало толку. Что когда придёт время делать что-то важное, я просто застыну. Как в тот раз, когда дым пошёл из котла. Я помню, как все смотрели на меня. И я помню, что я ничего не сделал. Просто стоял.

Я шагнула к нему, обняла — крепко, по-дружески, без лишних слов. Он на секунду напрягся, а потом уткнулся мне в плечо:

— Прости, что я такой… тяжёлый.

— Ты не тяжёлый, — прошептала я. — Ты просто живой. А живым положено бояться.

Он кивнул, вытер нос рукавом и слабо улыбнулся:

— Ладно. Спасибо. Просто… не говори остальным, ладно? Не хочу, чтобы они смотрели на меня как на того, кто может подвести.

Я хотела пообещать, но не смогла. Потому что знала: остальные уже заметили. Просто ждали, когда он будет готов сказать.

А Сириус… Сириус был моим якорем в этом шторме. Не тем, кто говорил: «Всё будет хорошо», потому что мы оба знали, что никто этого не гарантирует. А тем, кто просто был рядом.

В тот вечер мы стояли у окна в башне, откуда открывался вид на Запретный лес. Луна висела над деревьями, бледная и острая, как лезвие. Сириус стоял сзади, обнял меня за талию, притянул к себе, и я почувствовала, как его тепло пробирается сквозь мантию, сквозь холод, который поселился внутри с началом года.

— Знаешь, — тихо сказал он, уткнувшись мне в волосы, — иногда мне кажется, что весь мир сейчас смотрит на нас и ждёт, что мы сломаемся. Как будто быть молодыми и бояться — это слабость.

Я повернулась к нему, подняла голову. В его глазах было столько тревоги, спрятанной за привычной ухмылкой, что мне захотелось просто стереть её и сказать: «Мы не обязаны быть героями».

— Мы не сломаемся, — сказала я, кладя ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. — Потому что мы будем делать это вместе. Даже если будем ошибаться. Даже если будем бояться.

Он посмотрел на меня, и в этот момент его ухмылка исчезла. Осталась только правда.

— Люблю тебя, — просто сказал он. И это прозвучало не как клятва, а как выдох. — И если в этом году мне придётся выбирать между «быть крутым» и «быть с тобой», я выберу тебя. Каждый раз.

И он поцеловал меня. Прямо в губы — крепко, отчаянно, как будто хотел передать этим поцелуем всё, чего не мог сказать словами: свою тревогу, свою надежду, свою готовность стоять рядом, даже если весь мир пойдёт трещинами.

Когда он отпустил меня, я прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как дрожат собственные пальцы:

— И я тебя. И знаешь… мне не нужно, чтобы ты был сильным за нас двоих. Мне нужно, чтобы ты просто был.

Он хмыкнул, но в этом хмыканье было столько облегчения, что оно звучало как «спасибо»:

— Тогда я буду. Даже если буду делать глупости. Даже если буду летать на метле по коридорам, чтобы просто почувствовать, что я ещё жив.

Я рассмеялась, стукнув его по плечу:

— Только не в подземельях. Лайла нас убьёт.

А Питер тем временем всё больше пропадал в лаборатории. Однажды я зашла туда после ужина — думала, найду его, мы попьём тыквенного сока и просто посидим, не говоря ни о чём важном.

Лаборатория была полутёмной, только над одним столом горела лампа, выхватывая из темноты склянки и пергаменты. Питер сидел, склонившись над книгой, и что-то быстро записывал. Его мантия валялась на стуле, рукава рубашки были закатаны, а на щеке темнело пятно от чернил.

— Эй, — тихо сказала я, останавливаясь в дверях. — Ты тут опять? Уже почти отбой.

Он вздрогнул, поднял голову — и я увидела, что глаза у него красные, будто он не спал несколько ночей.

— А, Юна… Привет. Я просто… тут один состав никак не даётся. Я хочу понять, как его можно усилить. На случай, если… ну, если пригодится.

— На случай чего? — спросила я, подходя ближе и садясь на соседний табурет.

Он помолчал, потом тихо сказал:

— На случай, если нам придётся защищаться. Если война придёт сюда. Я не хочу быть тем, кто стоит и смотрит, как другие делают всё за меня. Я хочу уметь что-то делать. Хоть что-то.

Я положила ладонь на его руку. Он вздрогнул, но не отдёрнул её.

— Ты уже делаешь, — сказала я. — Ты учишься. Ты стараешься. И ты не один. Даже если тебе сейчас кажется, что ты тащишь это в одиночку.

Он сжал мою руку на секунду, потом отпустил и снова уткнулся в книгу:

— Спасибо, Юна. Просто… дай мне ещё немного времени. Я хочу разобраться.

Я кивнула, встала, подобрала его мантию и накинула на спинку стула:

— Хорошо. Но если ты не поешь до полуночи, я вернусь с пирогом и заставлю тебя съесть каждый кусочек. Договорились?

Он слабо улыбнулся:

— Договорились.

Так и шёл первый месяц. Мы учились быть взрослыми, хотя внутри всё ещё оставались теми детьми, которые играли в бутылочку и смеялись над глупыми шутками. Питер прятал свой страх за книгами и склянками. Сириус прятал свою тревогу за дерзкими выходками, но по ночам прижимал меня к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну. Лили и Джеймс всё больше становились «они», и в их взглядах друг на друга было столько тихой силы, что даже воздух рядом с ними казался чище.

А я… я училась замечать. Училась видеть, когда кто-то начинает тонуть, даже если он улыбается и говорит, что всё в порядке. И училась просить о помощи, когда самой становилось тяжело.

Потому что последний курс не про то, чтобы быть идеальными. Он про то, чтобы держаться вместе, когда мир начинает рушиться.