Когда деревья были выше

Пов: Юна

Камин в приёмном отделении Святого Мунго выплюнул нас в этот чужой, стерильный мир, где даже воздух казался густым от чужих страхов. Я пошатнулась, хватая ртом этот тяжёлый запах — не травы, не дождя, не пирога, а лекарств и тишины, которая давит на уши сильнее любого крика.

Лили не выпустила мою руку ни на секунду. Её пальцы впивались в мои, будто она боялась, что если разожмёт хватку, я просто исчезну в этой белизне коридоров.

— Где? — голос Лили звучал твёрдо, слишком твёрдо для того, кто сам дрожит внутри. Она смотрела на регистраторшу так, словно от этого взгляда зависело всё. — Где палата Скарлеттов?

Целительница подняла усталые глаза. В них было столько ночей без сна, что казалось, она знает, что сейчас случится, ещё до того, как это случится.

— Четвёртая палата, северное крыло. Но пускают только близких. И ненадолго.

— Я её дочь, — выдохнула я, и слово «дочь» вдруг стало таким тяжёлым, будто я впервые по-настоящему его произнесла. — А это моя лучшая подруга. Пожалуйста.

Целительница чуть кивнула, как будто приняла невидимый удар, и махнула рукой в сторону коридора:

— Прямо, потом налево. Держитесь.

Мы шли, и каждый шаг отдавался где-то под рёбрами. Ребята шли позади — Джеймс, Сириус, Римус, Питер. Они не шутили, не толкались, не спорили. Даже Сириус шёл тихо, будто боялся спугнуть надежду.

И вот северное крыло. И вот она.

Лайла.

Она сидела на жёстком стуле у двери, ссутулившись, обхватив себя руками, будто пыталась удержать внутри то, что вот-вот вырвется наружу. Волосы, обычно собранные в тугой узел — так, как её учили в Колдостворце, — рассыпались по плечам спутанными прядями. Плечи вздрагивали.

Я не помню, как я к ней добралась. Помню только, что ноги вдруг перестали слушаться, а потом я уже стояла перед ней на коленях, и мир сузился до её лица, до этих красных, опухших глаз, до дрожащих губ.

— Лайла… — мой голос сорвался, сломался на первом же звуке.

Она вскинула голову. Секунду смотрела, будто не верила, что это я. А потом выдохнула:

— Юна…

И всё. Больше не нужно было слов. Я бросилась к ней, уткнулась лицом в её плечо, и слёзы хлынули — горячие, горькие, такие обильные, что я не могла их остановить. Мы цеплялись друг за друга, как утопающие, и Лайла шептала, гладя меня по спине, по волосам, будто проверяла, настоящая ли я:

— Ты приехала… ты правда приехала… я так боялась, что не успеешь…

— Прости, — всхлипывала я, глотая слёзы. — Прости, я была на каникулах… у Джеймса… я не знала…

Лайла покачала головой, прижимая меня крепче:

— Не извиняйся. Ты не виновата. Просто ты здесь. Этого достаточно.

Лили присела рядом, обняла нас обеих, и мы сидели втроём, переплетённые руками, как будто только так можно было удержать мир от того, чтобы он не рухнул.

— Привет, Лайла, — тихо сказала Лили, и её голос дрожал. — Я с ней. Мы все с ней.

Лайла подняла глаза, увидела Лили, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на свет — слабый, дрожащий, но настоящий.

— Лили… — прошептала она, и на её лице появилась тень улыбки, такой хрупкой, что казалось, её можно сломать одним неловким словом. — Мерлин, как я рада тебя видеть… Они… мама и папа… они спрашивали о тебе. Помнишь, как мы втроём летом в Коукворте… ну, когда ты чуть не утопила метлу в пруду?

Лили слабо улыбнулась сквозь слёзы:

— Помню. Я думала, они меня теперь никогда не пустят летать. А они… они смеялись.

— Да, — кивнула Лайла, вытирая слёзы рукавом. — Они всегда смеялись. Даже когда было тяжело.

Тут я вдруг вспомнила. Вспомнила, как мама рассказывала про свою сестру. Про ту, что уехала далеко, про ту, что умерла, оставив маленькую дочку. Лайла. Её мама была маминой сестрой. А теперь Лайла — моя двоюродная сестра. И у неё другая фамилия, потому что она не Скарлетт.

— Лайла, — я отстранилась, но только чтобы посмотреть ей в глаза, чтобы она точно поняла, — прости, что я раньше… ну, не всегда называла всё правильно. Прости, что не говорила «двоюродная сестра». Это… это важно.

Лайла снова притянула меня к себе, уткнулась лбом в моё плечо:

— Глупая. Мне не нужны слова. Мне нужна ты. И ты здесь.

Из палаты вышла целительница — та же, что и раньше, только теперь в её глазах было чуть больше тепла.

— Девочки, — сказала она мягко. — Можете зайти. Но ненадолго. И постарайтесь не расстраивать их. Им нужен покой… и ваши улыбки.

Мы переглянулись. Улыбки? Как можно улыбаться, когда сердце рвётся на части? Но мы попытались. Вытерли слёзы, расправили мантии, глубоко вздохнули — и вошли.

Мама лежала на кровати, бледная, почти прозрачная, но когда увидела меня, её губы дрогнули в слабой улыбке.

— Доченька… — прошептала она. — Ты приехала. Я знала, что ты приедешь.

Я бросилась к ней, осторожно, боясь сломать её одним неосторожным движением. Схватила её руку — она была тёплой, но такой хрупкой, будто кости стали тоньше бумаги.

— Мам, — шептала я, прижимаясь лбом к её руке. — Мам, пожалуйста, держись. Ты должна. Ты же не можешь просто так…

Она погладила меня по щеке, и этот жест был таким знакомым, таким родным, что я снова заплакала, но уже тише, стараясь не всхлипывать слишком громко.

— Тише, тише, — прошептала мама. — Не надо плакать. Я просто немного устала. Драконья оспа… она выматывает. Но я держусь. Ради тебя.

Папа лежал рядом. Он спал, лицо его было спокойным, но под глазами залегли тёмные тени. Лайла подошла к нему, поправила одеяло, как будто это могло что-то изменить, и тихо сказала:

— Он просыпается иногда. Спрашивает про тебя. Про то, как ты в Хогвартсе. Про квиддич. Он гордится тобой, Юна. Он всё время это повторяет.

Я повернулась к папе, наклонилась к нему, прошептала прямо в ухо:

— Пап, я тут. Я в Хогвартсе, на Гриффиндоре. И я играю в квиддич. Я загонщик. И мы выиграли матч. Ты бы видел… я отбила бладжер так, что он чуть не сбил слизеринца. Ты бы смеялся.

Его веки дрогнули, и он чуть улыбнулся во сне.

— Слышит, — тихо сказала Лайла. — Он всегда тебя слышит.

Лили встала у изголовья маминой кровати, сжала её свободную руку и сказала:

— Миссис Скарлетт, я с Юной. И я не дам ей грустить. Ну, по крайней мере, постараюсь. А ещё я теперь староста, так что если она будет хулиганить, я её накажу.

Мама слабо рассмеялась, и этот смех был самым прекрасным звуком в мире.

— Лили… ты всегда знала, как поднять настроение. Ты как солнечный зайчик.

В дверях тихо стояли ребята. Джеймс, Сириус, Римус, Питер. Они не входили, будто боялись нарушить эту хрупкую тишину, но их присутствие чувствовалось — как стена, за которой можно спрятаться, если станет совсем плохо.

Сириус шагнул вперёд, осторожно, как кот, который боится спугнуть птицу.

— Миссис Скарлетт, мистер Скарлетт, — тихо сказал он. — Мы друзья Юны. И… мы просто хотели сказать, что если ей будет тяжело, мы будем рядом. Ну, и если вдруг понадобится кто-то, кто отвлечёт от грустных мыслей… я могу рассказать анекдот. Правда, они обычно не смешные. Но я стараюсь.

Мама снова улыбнулась, уже чуть шире:

— Спасибо, Сириус. Это… это очень важно.

Питер стоял позади всех, сжимал в руках какой-то маленький свёрток, будто это был талисман. Он шагнул вперёд, остановился, посмотрел на маму, потом на меня, потом снова на маму.

— У меня тут… — пробормотал он, протягивая свёрток. — Это… шоколадная лягушка. Я знаю, это глупо, но… в Шармбатоне Юна говорила, что вы их любите.

Мама посмотрела на лягушку, потом на Питера, и её глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы благодарности.

— Спасибо, Питер, — прошептала она. — Это самое лучшее лекарство.

Римус подошёл к кровати папы, положил руку на спинку стула и тихо сказал:

— Мистер Скарлетт, мы с Юной в одной команде по квиддичу… ну, не совсем, но мы болеем друг за друга. И она… она очень хорошая. Вы можете ею гордиться.

Папа снова шевельнулся, приоткрыл глаза, посмотрел на нас всех, будто пытался запомнить каждую деталь, и прошептал:

— Горжусь… всеми вами.

Мы стояли вокруг кроватей, и в этой комнате, пропахшей лекарствами и страхом, вдруг стало тепло. Не от огня, а от того, что мы были вместе.

Когда целительница снова заглянула в палату и мягко сказала, что пора выходить, мы не хотели уходить. Но Лайла взяла меня за руку и сказала:

— Они не одни. Я здесь. И ты теперь тоже. Мы справимся.

Мы вышли в коридор, и тут я наконец-то позволила себе обмякнуть. Ноги подкосились, и если бы не Лили и Сириус, я бы, наверное, просто сползла по стене.

— Эй, эй, — Сириус подхватил меня под локоть, прижал к себе, как старший брат, который не знает, как ещё утешить, кроме как обнять. — Всё хорошо. Они живы. И они тебя видели. Это уже много.

— Это правда, — кивнул Римус. — А теперь нам нужно что-то сделать. Что-то, что поможет. Может, принести им что-то? Чай? Книгу? Ещё одну шоколадную лягушку?

Питер кивнул:

— Да. Надо что-то делать. Когда я ничего не делаю, мне страшнее.

Лайла посмотрела на нас, и впервые за весь день в её глазах появился огонёк. Не тот, что от слёз, а тот, что от надежды.

— Знаете, — сказала она тихо. — В Колдостворце меня научили одному зелью. Оно не лечит драконью оспу, но снимает жар и боль. У меня есть ингредиенты, но мне нужна помощь, чтобы сварить его. И… мне не хочется делать это одной.

Джеймс тут же выпрямился, будто получил приказ, который ждал всю жизнь:

— Значит, варим. Где ингредиенты? Что нужно делать?

Лайла слабо улыбнулась:

— Тут есть маленькая лаборатория для срочных зелий. И… мне понадобится помощь. Юна, ты знаешь, как измельчать корень валерианы. Лили, ты умеешь держать температуру. А мальчики… ну, мальчики могут мешать, если что.

Сириус фыркнул:

— Мешать? Я могу мешать так, что зелье получится лучше, чем у Слизнорта.

Римус закатил глаза:

— Конечно. Ты мешаешь, а потом оно взрывается.

— Не всегда, — буркнул Сириус.

Мы пошли по коридору — не как компания друзей, которые приехали в гости, а как команда, у которой есть миссия. Лайла шла впереди, показывая дорогу, я держалась рядом с ней, не отпуская её руку. Лили шла с другой стороны, тихо рассказывая какую-то историю про то, как она в первый раз пыталась стать старостой и перепутала расписание дежурств, так что первокурсники гуляли по Запретному лесу вместо гостиной.

И постепенно, шаг за шагом, слёзы высыхали. Не потому что боль ушла — она никуда не делась, она была тут, тяжёлая и острая. Но теперь она была не одна. Она делилась на семерых, и от этого становилась чуть легче.

В маленькой лаборатории пахло травами и надеждой. Лайла достала ингредиенты, разложила их на столе, как карты в пасьянсе, и сказала:

— Начнём.

Юна посмотрела на неё, на ребят, на Лили, которая уже зажигала горелку, на Джеймса, который старательно читал этикетку на склянке, будто от этого зависела судьба мира, и прошептала:

— Мы сделаем это. Ради них.

Лайла кивнула, и в её глазах блеснули новые слёзы — но теперь это были слёзы не от отчаяния, а от того, что она наконец-то не одна.

— Да, — тихо сказала она. — Мы сделаем.

И они начали.