Когда деревья были выше

Пов: Юна

В лаборатории пахло горькими травами, дымом горелки и чем-то ещё — напряжением, которое висело в воздухе, как грозовые тучи перед бурей. Мы двигались быстро, но осторожно, будто если сделать хоть одно резкое движение, всё рассыплется в серый пепел.

Лайла стояла у стола, её пальцы летали над склянками с той самой отточенной точностью, которой учат в Колдостворце — никакой суеты, только расчёт.

— Юна, корень валерианы, — коротко бросила она, не поднимая глаз. — Тонко, как папирус, не крупнее.

Я схватила ступку, начала толочь, и этот ритмичный стук вдруг стал единственным звуком, который удерживал меня от того, чтобы не закричать.

Лили держала пламя ровно, ни на йоту не отклоняясь от нужной температуры. Её лицо было сосредоточенным, брови сошлись, будто она решала не задачу по зельеварению, а судьбу мира.

— Ещё полминуты, — прошептала она. — Только полминуты.

Джеймс замер над склянкой, пытаясь прочитать этикетку, и бормотал себе под нос:

— «Настойка полыни… не путать с настойкой белладонны…» Мерлин, почему у них почерк как у Пивза после пяти чашек кофе?

Сириус нервно ходил вокруг стола, будто ему не хватало места для всей своей тревоги:

— Может, я просто пойду и… ну, отвлеку кого-нибудь? Или принесу воды? Или… да хоть метлу почищу, лишь бы не стоять тут и не чувствовать, что я бесполезен.

Римус положил руку ему на плечо:

— Стой тут. Просто стой. Нам нужно, чтобы кто-то напоминал, что мы не в подземелье у Снейпа.

Питер сидел на табурете, сжимая в руках пустой флакон, будто это был спасательный круг:

— А если… если мы не успеем?

Никто не ответил. Потому что никто не хотел произносить это вслух.

И в тот момент, когда Лайла уже потянулась за последним ингредиентом, дверь лаборатории резко распахнулась. В проёме стояла та самая целительница — та, что провожала нас к палате. Только теперь её лицо было не усталым, а напряжённым, как натянутая струна.

— Быстро за мной, — выдохнула она, и в этом приказе не было ни капли мягкости. — Пульс падает. У обоих. Сейчас.

Мы не думали. Не спорили. Не спрашивали «что случилось». Мы просто рванули за ней, опрокидывая по дороге какой-то стул, сбивая с полки склянку, которая разбилась с тихим, почти виноватым звоном. Но никто не обернулся.

Коридор снова стал бесконечным. Мы бежали, и каждый шаг отдавался в груди, как удар сердца. Лайла неслась впереди, её мантия развевалась, как знамя. Лили держала меня за руку, и я чувствовала, как её пальцы впиваются в мою кожу — не от боли, а от страха, который нужно было удержать.

Палата распахнулась перед нами, как зев огромной, равнодушной пещеры. Там было слишком много людей в зелёных мантиях, слишком много приборов, слишком много звуков, которые сливались в один тревожный гул.

А потом я услышала это.

Тот самый звук, который преследует тебя потом во сне.

Пик…

Пик…

Пик…

И вдруг — длинный, бесконечный, режущий уши сигнал.

Пииииииик.

Мир рухнул. Не с грохотом, не с треском, а с этим ровным, безжалостным звуком, который говорил: «Всё. Дальше нельзя».

Я не помню, как оказалась у кровати. Помню только, что ноги перестали держать, и если бы Лили не подхватила меня, я бы упала.

Мама лежала неподвижно. Её лицо стало таким спокойным, будто она просто уснула, и эта неестественная тишина была страшнее любого крика.

Рядом папа… его рука, которую я только недавно сжимала, теперь лежала на одеяле, прямая, безжизненная.

Целители двигались быстро, чётко, как механизмы. Кто-то кричал команды, кто-то нажимал кнопки, кто-то махал палочками, но всё это было уже не про нас. Это было про попытку удержать то, что уже ушло.

— Нет… — прошептала я, и звук застрял в горле, как осколок стекла. — Нет, пожалуйста… не сейчас… я только приехала… я только успела…

Лайла застыла у двери, будто её пригвоздили к полу. Её лицо побелело, губы дрожали, но она не плакала. Она смотрела на них, на тётушку и дядю, на людей, которые были ей почти как родители, и в её глазах было столько боли, что мне хотелось закрыть ей глаза, чтобы она этого не видела.

Но потом она вдруг сорвалась с места, рванула к маме, упала на колени у кровати, схватила её руку и прижала к своему лицу.

— Тётя… тётя, пожалуйста… — шептала она, и вот теперь слёзы хлынули, горячие, злые, бессильные. — Вы не можете… вы не можете оставить меня… вы не можете оставить Юну…

Лили стояла рядом со мной, обнимая меня так крепко, что рёбра ныли, но я не чувствовала боли. Я вообще ничего не чувствовала, кроме этого звука — этого бесконечного «пиииииик», который резал реальность на куски.

— Тише, тише, — шептала Лили мне в ухо, хотя сама дрожала всем телом. — Они боролись. Они держались до последнего. Они хотели тебя увидеть. Они увидели.

Но мне не нужны были эти слова. Мне нужны были их голоса. Их смех. Их руки. Их «мы дома, Юна».

Время растянулось, как резина, и одновременно сжалось в одну точку. Целители что-то делали, двигались, шептали заклинания, но потом один из них медленно опустил палочку. Другой выключил прибор. Тот самый, что издавал этот проклятый звук.

Тишина обрушилась на палату, как бетонная плита.

Один из целителей подошёл к нам. Его лицо было серым, как пепел.

— Мне очень жаль, — тихо сказал он. — Мы сделали всё, что могли.

Лайла подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, но в них вдруг появилась какая-то странная твёрдость.

— Всё? — переспросила она, голос её звучал как чужой, низкий, ломкий. — Всё, что могли? А что насчёт того, что они нам нужны? Что насчёт того, что Юна только приехала? Что насчёт того, что мы ещё не успели сказать им столько всего?

Целитель не знал, что ответить. Он просто стоял, сгорбившись под тяжестью чужих слёз.

Я опустилась на пол рядом с кроватью мамы. Протянула руку, коснулась её пальцев — они уже были прохладными, не такими, как раньше. И в этот момент я поняла: это конец. Не какой-то далёкий, книжный, а настоящий. Здесь. Сейчас. С запахом лекарств и тишиной, которая давит сильнее любого крика.

Слёзы катились по щекам, но я их не вытирала. Пусть текут. Пусть смоют хоть каплю этой пустоты.

— Мам, — прошептала я, прижимаясь лбом к её руке. — Прости, что не была здесь раньше. Прости, что рассказывала про квиддич и про Сириуса, и про всё это… а надо было просто сидеть рядом. Просто держать тебя за руку.

Из коридора в палату тихо вошли ребята. Джеймс, Сириус, Римус, Питер. Они не подходили близко, будто боялись нарушить эту хрупкую, мёртвую тишину. Но они были тут. И это тоже было важно.

Сириус стоял у двери, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его глаза были сухими, но в них плескалась такая боль, что казалось, он сейчас закричит.

Питер стоял, опустив голову, и тихо плакал, не стесняясь своих слёз.

Римус смотрел на меня, и в его взгляде было столько сочувствия, что мне хотелось спрятаться.

А Джеймс… Джеймс просто подошёл, встал за моей спиной, положил руки мне на плечи и тихо сказал:

— Мы здесь. Мы не уйдём. Ты не одна.

И я вдруг поняла, что это правда. Я не одна. Даже если мир рухнул, даже если эта тишина теперь будет преследовать меня во сне, даже если я больше никогда не услышу мамин голос или папин смех — я не одна.

Лайла поднялась с колен, подошла ко мне, опустилась рядом, положила голову мне на плечо, и мы сидели так, прижавшись друг к другу, две девочки, у которых только что рухнул целый мир.

— Прости, — прошептала она, и её голос дрожал. — Прости, что я не смогла… что я не успела сварить это зелье…

Я покачала головой, не в силах говорить, и просто крепче обняла её.

— Ты делала всё, что могла, — прошептала Лили, сев с другой стороны и обняв нас обеих. — Вы обе делали всё, что могли. А иногда этого… просто недостаточно. И это не ваша вина.

Мы сидели так долго. Не знаю сколько. Минуты? Часы? Время потеряло смысл.

А потом целительница тихо подошла к нам и сказала:

— Вы можете побыть с ними. Столько, сколько нужно. Никто не будет торопить.

И мы остались. Просто сидели рядом, касались их рук, шептали какие-то глупые, ненужные слова, которые всё равно никто не слышал. Но это было важно — сказать их.

Потому что прощание — это тоже любовь.