Глава 5: Живое искусство богов
— Госпожа Афина! Господин Себастьян желает с вами встретиться в дворце. Он говорит, что узнал недавние слухи о ваших нарядах.
Голос ворвался в сон без стука, без предупреждения, без единого намёка на то, что в этой комнате вообще кто-то спит. Афина открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь понять, где она и почему её разбудил не стук в дверь, а чей-то звонкий, почти радостный голос.
— Боже упаси, — прошептала она, не поворачивая головы. — Бог, это ты?
Она повернулась на бок и увидела девушку, стоящую у кровати. Марию. Новую служанку. Ту самую, которую ей назначили после того, как прошлая отправилась в мир иной — отравилась крысиным ядом на кухне, потому что кто-то перепутал банки. Афина не знала всех деталей, но знала одно: старая Афина не переживала о слугах, а новая Афина просто не успевала за всеми смертями в этом доме. Их было подозрительно много, но она пока не хотела в это вникать.
Мария стояла прямо, сцепив руки перед собой, и на её лице сияла улыбка, которая не вязалась ни с ранним утром, ни с этим домом, ни с репутацией герцогини Кроу. Её волосы — ярко-жёлтые, почти лимонные — горели в утреннем свете, как маяк. Она не боялась Афину. Вообще. Ни капли.
— Здравствуйте! — громко и радостно сказала Мария. — Я ваша новая служанка, госпожа Афина.
Афина приподняла голову с подушки, посмотрела на неё своим пустым, чёрным, совершенно нечитаемым взглядом и медленно выдохнула через нос.
— Да что ж ты за чудовище такое, — сказала она без интонации. — Зачем меня в шесть будишь, а не в семь? Я сегодня пять часов спала. От силы.
Мария нисколько не смутилась. Она продолжала улыбаться, как будто герцогиня только что сказала ей комплимент.
— Но госпожа, господин Себастьян чётко сказал вас вызвать во дворец через письмо. А до того, как вы будете туда собираться, наступит восемь утра. Я подумала, что лучше разбудить вас пораньше, чтобы вы успели на завтрак и на тренировку. Вы же сами сказали, что хотите укреплять тело.
Афина несколько секунд смотрела на неё, переваривая услышанное. На тренировку. Она действительно сказала. Неделю назад, когда рядом было много слуг она бросила фразу в пустоту: «Тело слабое, сундук не поднять, надо тренироваться». Мария узнала это через пару услышанных слухов. И теперь, судя по всему, воспринимала это как приказ, который нужно выполнять любой ценой, даже если цена — сон герцогини.
Афина закрыла глаза. Полежала так три секунды. Потом села на кровати, свесив ноги, и посмотрела на Марию с таким выражением, которое у любого другого человека означало бы «я тебя убью», но на её каменном лице выглядело как «я заметила твоё существование».
— Ты новая, — сказала она. — Поэтому я тебя прощаю. Но если ты ещё раз разбудишь меня в шесть утра, я найду способ отправить тебя работать в конюшню. У тебя понятная должность?
Мария кивнула, но улыбка не дрогнула.
— Понятная, госпожа.
Афина снова посмотрела на неё. На яркие волосы. На уверенную позу. На полное отсутствие страха. Почему-то эта девица не боялась. Ни слухов, ни репутации, ни каменного лица. Может быть, она просто была слишком глупа, чтобы бояться. Или слишком умна, чтобы показывать страх. В любом случае, Афина решила оставить её при себе. Такая служанка — редкость. Даже если она будит раньше времени, она хотя бы не визжит при виде хозяйки.
Афина поднялась с кровати, потянулась, чувствуя, как каждая мышца в этом чужом теле протестует. Сказать, что она устала — не сказать ничего. Она уставала не от того, что делала, а от того, что не понимала, что делает. Каждый день она просыпалась с чувством, что идёт по тонкому льду, и каждый день он трещал под ногами. Но она продолжала идти. Потому что остановиться было страшнее.
Она оделась быстро. Чёрный мундир, удобные туфли без каблука. Никаких платьев. Она уже не могла смотреть на них без раздражения.
Завтрак — на скорую руку: хлеб, мясо, чашка травяного чая, который она пила, потому что кофе здесь не было. Тренировка в малом зале — то, что она ненавидела всем сердцем, но делала, потому что без сил в этом мире нельзя было выжить. Сундук, который она едва подняла, когда приехала, теперь поддавался легче. Это радовало. Мало.
Закончив, она приняла душ и переоделась.
Она выбрала не мундир — сегодня ей хотелось выглядеть иначе. Тёмно-синий костюм, белая рубашка без воротника, золотая цепочка на поясе. Она посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Ну хоть не платье. Уже хорошо.»
Потом она села в карету и поехала во дворец.
Весь путь она молчала. Внутри — кипящая ненависть ко всему миру. К этому миру. К утру. К Себастьяну, который посмел вызвать её через письмо, а не лично. К тому, что её любимый персонаж в прошлой жизни теперь был её личной проблемой. К тому, что она, Хва, сидит в карете, вместо того чтобы сидеть за ноутбуком в своей квартире в Сеуле и писать главы про спасение мира, а не выживать в нём.
«Я ненавижу тебя, Себастьян,» — думала она, глядя в окно. «Когда я читала ту книгу, ты был моим любимчиком. Я ставила тебе лайки в фан-артах. Я перечитывала сцены с тобой. А теперь ты заставляешь меня вставать в шесть утра и ехать через полгорода, чтобы ты мог мне сделать замечание по поводу одежды. Это не развитие сюжета. Это личная месть.»
Она не знала, что Себастьян действительно воспримет её гардероб как личное оскорбление.
---
Дворец встретил её прохладой и тишиной. Высокие своды, каменные плиты под ногами, запах воска и старых книг. Она прошла через главный вход и остановилась, пытаясь сориентироваться. Коридоры здесь были длинными, однообразными, и она до сих пор путалась в них, как в лабиринте.
Но сегодня ей повезло.
По боковому коридору прошли двое слуг с рулонами ткани — белой, шёлковой, с золотой вышивкой. Они направлялись в сторону северного крыла. Афина догадалась, что они несут заказ Себастьяну. Она двинулась за ними, стараясь держаться на расстоянии, чтобы не привлекать внимания.
Когда они свернули, она увидела дверь. Массивную, белую, с золотыми ручками.
Она толкнула её и вошла.
Комната, в которую она попала, была огромной. Потолки уходили вверх так высоко, что можно было потерять взгляд в лепнине и позолоте. Окна от пола до потолка пропускали свет, который отражался от белых стен и золотых вставок на мебели.
Здесь было всё. И ничего.
В одной стороне стоял шкаф — гигантский, от пола до потолка, с белыми дверцами и золотыми ручками, а рядом с ним — ящики, выдвинутые в разной степени. Одни пустые, другие забитые тканями и лентами. С другой стороны — длинные столы, на которых стояли машинки для шитья, такие старые и одновременно такие аккуратные, что казалось, их создавали не люди, а боги. В углу были две двери, одна к туалету, другая к складу, судя по табличкам.
А в центре этой бело-золотой роскоши был стол. Не такой, как все вокруг. Простой, белый, широкий — и на нём царил настоящий бардак. Выкройки, обрывки тканей, иголки, нитки, ножницы, лекала, чашка с остывшим чаем. И среди этого бардака, как статуя, возвышающаяся над хаосом, стоял он.
Себастьян Прескотт.
Голубые волнистые волосы, длинные, до плеч, цвета морской ракушки, струились по плечам, как вода. Глаза — самого светлого оттенка зелёного, почти салатового — казались живым светом посреди белой комнаты. Его ангельское лицо было безупречным, как у картины, которую художник писал всю жизнь. Он был красив. Он был ярким. И он был раздражён.
Афина вошла. Он стоял спиной к ней, что-то разглядывая на столе. Его рука с идеальным маникюром взяла ножницы и отложила их в сторону. Потом он повернулся.
Увидел Афину.
Замер.
Улыбка, которая до этого играла на его лице, медленно, как луна на закате, сошла с него. Глаза расширились. Он сделал шаг назад и открыл рот.
— ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ!
Афина застыла на месте.
Голос Себастьяна разнёсся по комнате, отразился от высоких потолков и ударил по ушам с силой, сравнимой с ударом колокола. Его помощники, стоящие у столов, тоже замерли. Двое молодых людей, которые шили что-то на машинках, подняли головы и синхронно побледнели.
— ЧТО ЭТО?! — Себастьян указал на неё пальцем. Его палец дрожал. — ТАК ЭТИ СЛУХИ БЫЛИ ПРАВДИВЫ?!
Афина стояла на месте. С каменным лицом. Без эмоций. Внутри неё всё замерло.
— КАК ВЫ, ГОСПОЖА АФИНА, МОЖЕТЕ НОСИТЬ ЭТО?!
Он указал на её костюм. Потом на её обувь. Потом на её отсутствие платья, корсета, юбок, кружев, бантов и прочей женской атрибутики, которую он считал единственно возможной для женщины её статуса.
— ЭТО ЖЕ... ЭТО... — он закричал, замахал руками, забегал по комнате, наступая на обрезки тканей. — ЭТО НЕ ДЛЯ ГЕРЦОГИНИ! ЭТО ДЛЯ КОНЮХА! ВЫ ЧТО, РЕШИЛИ СТАТЬ МУЖИКОМ?!
Он остановился. Посмотрел на неё. Его салатовые глаза горели праведным гневом.
— Где? Где вы это взяли? Кто вам это сшил? Я требую имя! Я уничтожу этого портного! Я сожгу его мастерскую! Я заставлю его шить мешки для зерна до конца его никчёмной жизни!
Афина смотрела на него. Помощники смотрели на неё. Все молчали.
Она чувствовала, как её сердце пропускает удар. Потом второй. Третий.
«Это конец, — подумала она. — Я сейчас умру. Сердце сказало "с днём остановки сердца". Где мой айфон? Где моя мама? Где кто угодно, кто может меня спасти?»
Себастьян продолжал бегать. Он подбегал к шкафу, выдёргивал ящики, показывал ей ткани, кричал о цветах, фасонах, о том, что она опозорила его имя как дизайнера, потому что её костюм не имеет ни одного шва, который он бы одобрил.
Афина закрыла глаза.
Не изменив лица.
Ни один мускул не дрогнул.
И только одна слеза — тихая, медленная, почти незаметная — скатилась по её щеке.
Она стояла посреди этой белоснежной роскоши, с каменным лицом и одной слезой, и думала только об одном:
«Я точно сейчас умру. И это будет моя вторая смерть. От крика Себастьяна Прескотта. В новелле, которую я читала, он был моим любимчиком. Карма. Это карма.»
---
Конец пятой главы.